Дубовичи полностью

Жилъ-былъ въ Карпатахъ графъ. Жилъ онъ въ круглой срой башн, на крутомъ обрыв каменной скалы. Подъ обрывомъ спало озеро, тихое и прозрачное, точно голубой глазокъ. Рыбаки съ озера, когда привозили рыбу къ графскому столу, легко различали изъ своихъ челновъ, какого цвта пояса и шаровары у часовыхъ, стоящихъ на сторожевой вышк башни. Но, безъ подъемной лстницы, которую спускали графскіе люди, рыбакамъ, чтобы попасть въ башню, пришлось бы взять на три дня окольнаго пути по дремучимъ лсамъ, узкою, сбивчивою тропою въ одноконь: такъ уединенно поселился графъ, отрзавъ себя лсами и озеромъ отъ враждебныхъ сосдей.

Въ графскихъ лсахъ росли многія тысячи матерыхъ и кудрявыхъ дубовъ, по всхъ краше былъ старый дубъ, возвышавшійся на кустистой полян предъ воротами башни; лсная тропа къ башн бжала подъ тнью дуба, и онъ былъ первымъ деревомъ дремучей чащи для всадниковъ, хавшихъ отъ графа, и послднимъ — для всадниковъ, хавшихъ къ графу. Разлапистый, толстый и дуплистый, онъ стоялъ подъ зеленымъ шатромъ своимъ, словно вождь всего лса. Аистъ свилъ гнздо на макушк дуба. Гуцулы, крпостные графа, думали, что въ старомъ дерев живетъ тайная благодтельная сила. Въ Радуницу и Семикъ они вшали на втви дуба внки и полотенца — въ жертву родителямъ. Потому что въ т времена еще врили, будто души предковъ летаютъ по лсамъ, отдыхаютъ на сучьяхъ тнистыхъ деревьевъ и любятъ, когда внуки приносятъ имъ дары и поклонъ отъ живыхъ.

Графъ былъ суровый дикарь охотникъ, бражникъ-насильникъ, но христіанинъ. Онъ жестоко гналъ послднихъ язычниковъ, еще гнздившихся въ каринскихъ трущобахъ, и безпощадно истреблялъ остатки и памятники старинныхъ суеврій: разметывалъ жертвенники, отнималъ амулеты, рубилъ и жегъ священныя деревья, казнилъ волхвовъ и знахарокъ. Но на свой старый дубъ онъ только косился, а тронуть его не смлъ. Дубъ значился въ гербовомъ щит графа, и ему было совстно посягать на ветхое дерево, словно на родного.

Никто изъ жителей башни не любилъ тнь стараго дуба больше, чмъ графская дочь — восемнадцатилтняя красавица, блая, какъ молоко, румяная, какъ заря; ея черныя косы падали до пятъ, а васильки, когда, графиня рвала ихъ себ на внокъ, улыбались ея глазамъ, какъ роднымъ братьямъ.

Графская дочь была весела и кротка. Она никого не любила и покорно ждала, когда отецъ прикажетъ ей идти замужъ за жениха, съ которымъ ее помолвили заочно, по седьмому году, и котораго она никогда не видала, хотя и носила на мизинц золотое обручальное кольцо: оно было сдлано про запасъ, на большой палецъ, но, пока двочка росла, пропутешествовало черезъ указательный, средній, четвертый, до мизинца, а теперь было уже тсно и мизинцу. Поэтому двушка часто снимала неудобное кольцо съ руки — и, въ конц концовъ его потеряла.

Графскіе латники исползали на животахъ всю поляну вокругъ стараго дуба, — потому что, сидя подъ дубомъ, графиня потеряла кольцо, — но кольца не нашли. Они перерыли мохъ, облегавшій дубовые корни, лазили съ фонаремъ въ дупло, но кольца не нашли. А когда латники съ неудачею вернулись въ замокъ, графъ раздлъ ихъ всхъ до нага и обшарилъ собственноручно ихъ тла и одежду, такъ какъ былъ увренъ, что кольцо найдено, но утаено кмъ либо изъ его врныхъ слугъ, которыхъ онъ всхъ почиталъ — и небезъосновательно — за разбойниковъ и мошенниковъ. Однако и онъ ничего не нашелъ. Обругавшись, какъ прилично доброму католику, графъ далъ дочери нсколько пощечинъ и ускакалъ на охоту. Потеря кольца была тмъ непріятне, что вскор пришли извстія о жених графини. Онъ уже пять лтъ пропадалъ въ Святой Земл, рубясь съ сарацинами, и теперь халъ изъ Палестины въ Карпаты, чтобы жениться на скорую руку и, на другое утро посл свадьбы, опять ухать въ Палестину, ибо онъ былъ очень храбрый и знаменитый рыцарь. Его собственный мечъ принесъ ему много добычи и славы, но сарацинскій — отрубилъ ему лвое ухо и выкололъ правый глазъ, что, впрочемъ, но тому времени, считалось очень къ лицу мужчин.

Рыцаря ждали къ осени. Графъ все время травилъ зврь; дочка вышивала шелками попону для коня своего жениха, а, въ свободное время, — его у нея не было двадцать четыре часа въ сутки, — раздумывала, какова-то будетъ ея замужняя жизнь за человкомъ, у котораго очень много славы и денегъ, но только одинъ глазъ и одно ухо, и котораго, вдобавокъ, она знаетъ не больше, чмъ индйскаго попа Ивана [1]. Смущало графиню также мало утшительное намреніе жениха оставить ее соломенною вдовою на другой день посл свадьбы. Однажды — около полдня — въ такихъ грустныхъ мысляхъ, она оглядла родную башню, лсъ, — озеро, любимый старый дубъ, и ей стало такъ жаль своей двичьей свободы, такъ досадно на будущее, что слезы росою выступили на ея васильковыхъ глазахъ.

— Будь моя воля, — сказала она, — никогда бы, ни для какого рыцаря, я не разсталась съ тобою, мой милый старый дубъ!

Втеръ ходилъ въ старой листв стараго дуба; она, величаво шатаясь, прошумла: — И оставайся съ нами, графская дочка!