Я и дома спал целыми днями, просыпался только помыться, побриться и поесть. А Вига… Бог знает что она вытворяла в моей квартире. Я не узнал своих комнат. Блеск, чистота, цветы. Исчезла дощечка с гвоздями, служившая вешалкой, появился платяной шкаф. Книги поселились тоже в шкафу. А однажды она принесла чудесного котенка. Он так громко пел, лежа у меня в ногах! Так уютно было дремать под эти песни. А рядом сидела Вига. Мне казалось, когда она берет мою руку, чтобы послушать пульс, здоровье ко мне возвращается горячим потоком!
Я любил смотреть на нее исподтишка, полузакрыв глаза Мы никогда не говорили о нашем прощанье в Тифлисе. Но я его вспоминал втихомолку. Это нужно было мне как лекарство. И я так мечтал о ней, зарывшись в подушки. Я позволял себе это, пока не встану. А потом я сумею взять себя в руки.
Это было ранней весной. Вига вернулась из города, принесла фиалки. Высыпала их мне на колени, и я, как когда-то умирающий Тадеуш, взял в пригоршню и погрузил в них лицо… Я был уже в состоянии ходить, собирался в Пятигорск на серные ванны. Вига же должна была с ближайшей оказией возвратиться в Тифлис.
Мне было страшно думать об этом.
И вот она пошла укладывать вещи. Я вошел в ее комнату и что-то спросил. Она не ответила. Стояла, наклонившись над чемоданом, и руки ее нервно перебирали белье.
— Что с тобой, Вига?
Я подошел, взял ее за плечи и повернул к себе. Вигины глаза были полны слез.
Я прижал ее к груди и сказал:
— Вига, а что если ты никуда не поедешь… и я исполню свое обещание быть всегда вместе?..
Она ответила мне не словами. Слова были уже не нужны.
Так как у меня и Виги были разные вероисповедания, пришлось венчаться два раза: у русского священника — отца благочинного Романовского, и у ксендза, которого я пригласил в православный собор Михаила Архангела, потому что костела во Владикавказе в ту пору не было.
Сначала венчали по-русски. Я понимал все славянские выражения. Ксендз служил по-латыни, оную я изрядно забыл. Я стоял и думал: «Русские и поляки молятся одному богу, который по мнению тех и других всеведущ. Зачем же всеведущему богу венчание на двух языках?».
Вера Алексеевна и полковник Полтинин были посаженными родителями Виги. Моими — полковник Левкович и жена одного старого офицера.
Свадьба была не хуже других. Было много гостей — русские, поляки, грузины, армяне, черкесы, осетины, ингуши — тенгинцы и навагинцы. И цветов было много, особенно белых роз и хризантем. Я в мундире с эполетами и со Станиславом в петлице, который заслужил вместе с «высочайшим благоволением»; Вига — вся в белом и в фате, она ей очень шла.
Как водится, около собора собралась толпа, и когда мы садились в фаэтон, пришлось слушать разные возгласы: «красавец», «красавица!», «чудная пара!» и в этом роде.
По кавказскому обычаю, пир возглавлял толумбаш. Все пели «Алла-верды», русские и грузинские застольные песни. И я провозгласил тост за мир народов, закончив его стихами Одоевского:
Было выпито много вина, выслушано много сердечных слов, конечно, кричали «горько».
Когда поздно вечером гости разошлись, Вера Алексеевна прогнала нас с Вигой в сад, а сама с моим верным Иваном занялась приведением комнат в порядок.
— Я думала сегодня о боге, — сказала Вига. — Неужели твоему Езусу и моему Иисусу не все равно, как мы крестимся, обращаясь к нему, — тремя или пятью пальцами, справа налево или наоборот? Ведь он один.
— Когда ты об этом подумала?
— Когда нас венчали по-латыни. Я ведь ее вовсе не знаю, если не считать двух слов — Amen i Trinita[102].
— Как странно: я в это время думал о том же…
Я взял ее руку и поцеловал. Она продолжала:
— Почему-то я вижу бога совсем не таким, каким его изображают. Он не похож ни на русского, ни на поляка и уж, конечно, не на дикую грушу, которой поклоняются мои соплеменники.
— В юности иной раз я побаивался его. А однажды, когда грозила опасность, показалось, что сам Михаил Архангел укрыл меня от врагов. Но это было от страха. Каким же ты видишь бога?
— Каким видел его Лермонтов.
— Когда волновалась желтеющая нива?..
Она кивнула.
Вера Алексеевна окликнула нас. Мы молча вернулись, пожелали ей доброго сна и зашли в нашу комнату.
В левом углу у окна стоял новый письменный стол, на нем — портреты Бестужева, Одоевского и Лермонтова. Посредине лежала толстая тетрадь, на ее кожаной обложке был вытиснен дубовый листок.
— Вот тебе от меня свадебный дар. Пусть эти люди всегда живут в нашем доме… И еще ты здесь поставишь портрет панны Ядвиги, не так ли?..
Я благодарно кивнул.
— А сюда, — Вига приоткрыла тетрадь, — запиши на досуге всю свою жизнь. Мне кажется, она этого заслуживает.
