— Отчасти. Главной заботой миссии станет укрепление доверия к нам со стороны правительства шаха, весьма несклонного нам доверять, чтобы мир в этом пункте стал, по возможности, прочным и долговременным — однако именно прочности мира весьма трудно достичь. Между нами ещё остаются спорные пункты: самый трудный и острый касается до возвращения на родину русских дезертиров и пленных, а также подданных, самовольно переселившихся или насильственно переселённых из приграничных селений. Мы со своей стороны этот параграф трактата исполняем исправно, с персидской же стороны возникают беспрестанные трудности, едва ли преодолимые. Дело в том, что из наших пленных и дезертиров составлен батальон гвардии шаха, наши подданные женского пола большей частью попали в гаремы в качестве жён и наложниц; а многие подданные-мужчины в тех же гаремах сделаны евнухами, и, как вы понимаете, у правительства шаха не имеется никакого желания расставаться ни с теми, ни с другими, ни с третьими. Генерал настаивал на неукоснительном исполнении этой статьи, однако, понимая все трудности разрешения этого спора, со своей стороны предложил направить в Персию офицеров и унтер-офицеров российских, которых правительство шаха могло бы использовать для регулярного обучения своего войска и наблюдения за его вооружением, особенно артиллерией. Как видите, нашей миссии предположена опасная, трудная, но благородная цель: от нас русские люди получают свободу от рабства. Однако ж и это, поверьте, не всё. Генерал указал, что расширение и укрепление торговли между двумя дружественными державами отвечает не только непосредственным нуждам их подданных, но и служит самой благотворной гарантией отношений союзных и мирных, и предложил допустить, как было прежде, консулов и торговых агентов и открыть русские торговые фактории на основе полной взаимности. Но его предложение отодвинуто было до срока, пока стороны не обменяются поверенными в делах. Следовательно, возобновление торговли станет нашей заботой. Так что же, вы согласны поступить мне в товарищи в такого рода сложных и многообразных трудах?
«Венецианец хитрец, дипломат, сочинитель соблазнов...» Многозначительные труды миссии в самом деле всё более соблазняли его, да всё-таки, всё-таки Александр медлил с ответом, не то с лукавым расчётом поводить за нос своего обольстителя, не то от души не решаясь так круто переменить свою никчёмную жизнь, может быть по-прежнему опасаясь томительной, трижды бесцветной канцелярской рутины; может быть зная, кроме того, что поспешность ему повредит.
Его выручил Стурдза, бойко вступивший с сияющим важным лицом, слишком громко отрапортовавший — чуть не отбарабанивший, — прямо обращаясь к нему, потирая ладони, сладко прижмуривая глаза:
— Приготовьте себя, Карл Васильич примет вас через час.
Александр улыбнулся, под беспечным видом скрывая, что неожиданность приглашения на смотрины к министеру смутила его.
— Приготовить себя? Для чего? Я готов хоть сейчас.
Обширнейшая квартира, отведённая Нессельроде в здании Главного штаба, обращена была в дипломатическое подворье, в котором давались большие и малые дипломатические обеды, а для самого тесного круга назначались музыкальные вечера — шептались: главным образом для того, чтобы блеснула талантами племянница графа — настоящая виртуозка, говорили об ней — кто удостоился восхитительной чести слышать её. Разумеется, самого Нессельроде повсюду принимали с горячими чувствами, с подчёркнутым уважением, большей частью притворным — следствие зависти. Да министр, может быть, враг показного внимания, бывал в слишком немногих домах; любил общество самое тесное, в своём кругу казался весел и оживлён; любил страстно музыку и сам иногда, как передавали, смеясь, вездесущие языки, участвовал в хорах — натурально, ежели хор и слушатели подбирались совершенно свои. Маленький ростом, с умным, тонким, красивым лицом, которое несколько портил большой крючковатый нос хищной птицы, сверкнув сквозь большие очки удивительными глазами; в своём тёмном фраке, украшенном единственно портретом государя в алмазах, Нессельроде принял его без важности большого сановника и без показной, отвратительной простоты генерала-рубаки и, давши сесть, тотчас, следя беспрестанно за ним, сдержанно, хрипло по-французски заговорил:
— Итак, вы испрашиваете назначить вас секретарём в нашу миссию, которая высочайше утверждается в Персии?
Странно было услышать, что он об чём-то просил — экий глупый обозначился поворот — Стурдза придумал или сам Нессельроде, и Александр слишком резко сказал:
— Напротив, ваше сиятельство, ни о чём подобном я не прошу и не собираюсь просить.
Нессельроде даже запнулся, хоть нисколько и не изменился в лице — верно, много повидал и к разным завихрениям жизни привык.
— Однако, позвольте, Мазарович мне вчера доложил представление и Александр Скарлатович только что...
Он умышленно перебил:
— Так это Семён Иваныч просил обо мне?
Нессельроде сдвинул брови, взгляд точно направил в себя, должно быть прилагая силы понять, что за промах он допустил, да не впуталось ли что-то ещё.
