Дуэль четырех. Грибоедов полностью

   — Я бы вею эту галиматью оспорил на десять разных ладов, ты меня слишком знаешь, я легко не сдаюсь, да и не хочу на дорогу тебя огорчать, дорога немалая. Скажи, отправка когда?

Александр чуть не с радостью возвестил, уже чуя прелесть дальней дороги и то, что в миссию затесался недаром:

   — Дня через три.

Катенин так и вздёрнулся, так и стрельнул неприязненным взором блеснувших очей:

   — Нельзя ли выразить точно?

Экая вежливость королей, и он посоветовал, сам ещё в точности не представляя себе день и час_; когда едет:

   — Пришли узнать своего денщика.

Катенин крепко пожал его руку:

   — Пришлю и непременно провожу тебя до Ижор — долг верного друга, — не вздумай благодарить.

Грибоедов был рад, верный друг, хорошо, от счастья сердце его трепетало. Однако ж так вышло, что один вернейший Степан проводил его до проклятых Ижор.

Стоя друг против друга, они оба спешили, оба сбивались, со слезами в глазах:

   — Пиши ко мне непременно! Стыдно тебе, когда позабудешь меня!

   — Ты во мне можешь не сомневаться, мой милый, сам-то хоть когда напиши две строки, несчастье моё, знаю, как любишь писать!

   — Я тебе буду, буду писать, непременно, клянусь!

   — Скверно мне без тебя, так скверно, Степан! Хочешь, не верь, уж полон тоски по тебе!

   — Ну, прежде времени себе душу не рви, в тебе всякое чувство скоро проходит, я знаю, и вот принял меры свои — там, у Сашки в шкатулке, дорожная чернильница, тебе от меня, вспомянешь, как станешь писать.

   — А я, напротив, в тебе слишком уверен, что без чернильницы своего верного друга не позабудешь, так что тебе на память чернильницы нет!

   — Перестань быть повесой, умоляю и заклинаю тебя, сделайся наконец практическим человеком!

   — Что ж, я бы слишком не прочь, да что для этого предпринять, чтобы утешить тебя?

   — На первый случай Павлова разыщи, едва въехав в Москву, Ермолову жена его сестра, она об тебе перед ним похлопочет, без этого, брат, в этой жизни нельзя, а все московские горазды на хлопоты за друзей, за родню, знаешь сам, ретивый народ.

   — Когда ты велишь, разыщу непременно.

   — Тогда, брат, прощай!

   — Прощай, душа моя, на целых два года прощай!

Они горячо обнялись.

Наконец со слезами оторвался он от Степана, ступил нетвёрдыми ногами два шага, влез в бричку, ссутулился, спрятал в ладони лицо.

Лохматый ямщик, исчадие и отрада русских дорог, засидевшись, сморкнулся, в подражанье звуку иерихонской трубы, и с места поскакал во всю прыть.

В уши ударил жалобный бряк колокольчика. Несколько тут же попавшихся рытвин внезапно толкнули его, подбросили вверх, пребольно ударили головой обо что-то, прозаически напомнив ему, что он скачет по родимой дороге и по этой важной причине обязан сугубо блюсти осторожность, если не желает потерять понапрасну скудельного живота своего, а, напротив, желает добраться до места хоть и побитым весьма, однако ж непременно живым.

н очнулся от горя разлуки, и покатилась, покатилась без остановки коляска, против его воли, как ударило вновь, увозя от нелюбимой Петровой столицы, где слишком много стряслось для него огорчений, нечувствительных испытаний и самых горьких душевных утрат; но на пятидесятой версте он вдруг с изумлением обнаружил, что порой в той грустной, уже недостижимой столице был счастлив; а после сотой твёрдо был убеждён, что как нельзя более славно ему на ней жилось. И всего прошедшего так стало жаль, что новые слёзы то и дело наворачивались ему на глаза, ещё не просохшие от первых слёз расставания, туманя стёкла очков неразлучных, и он прятал свои невинные слёзы от весёлого немца, беспечно глядевшего по сторонам, в первый раз благословил судьбу, что она ему на нос нацепила эти два узких стекла и что под этими стёклами его глупых слёз не видать; и тоска не только не проходила, не уменьшалась, но пуще росла, угнетая его, и он с ненавистью глядел на дорогу, думая злобно, что от этого беспрестанного противувольного движения в дорожной коляске всё вперёд нетрудно сбрендить с ума, пока Амбургер, лекарь, товарищ его по походу, не воскликнул на родном своём языке:

   — Славное дело дорога! Так бы и мчался целый свой век! Хорошо!

Александр засмеялся: кто из них сбрендил с ума?

Немудрено, в дороге есть отчего. Ещё только первая станция, а уже лохматый ямщик, истязатель исправный боков и спины, отворотил наконец свои широченные плечи, намозолившие изрядно глаза, хриплым басом обратился к нему:

   — Пожалуйте, батюшка барин, на водку.

Пока Александр, несколько потерявшись от неожиданного натиска трудолюбия, шарил в кармане двугривенный, прыткий маленький Амбургер в своём замысловатом мундире дипломатической миссии, зажавши подорожную в кулаке, кинулся на половину смотрителя, однако ж отбит был в упор обыкновеннейшим, непременно лицемерно-смиренным отказом:

   — Нет лошадей.