— В самом деле, своевольные князья испугались, что успехами земледелия, ещё более успехами торговли и просвещения личная власть царя возрастёт, рассудительный царь возвысится богатством и гласом народным, как обыкновенно возвышается достойный правитель; при таких обстоятельствах своеволию княжескому будет положен окончательный, твёрдый конец. Заговоры составились — заговоры трусливые, подлые. Персидскому шаху полетели доносы, точно истинному правителю Грузии. Шах призвал Вахтанга к себе, принудил переменить веру с христианской на мусульманскую и под новым именем Шахнаваза, оскорбительным для грузина, ввёл в ранг главнокомандующего своими войсками. Лишь годы почётного плена спустя шах пожаловал даря разрешением воротиться в отечество, полное бедствий. Видя отечество поруганным, вновь обнищавшим под управлением своекорыстных князей, не имея более нравственных сил терпеть оскорбительное владычество персидского шаха, Вахтанг обратился к России, государю Петру Алексеевичу бил челом, как у вас говорят, ввести в Картлию русскую армию и тем поставить нерушимый предел хищным домогательствам Персии. Момент был выбран неподходящий. Северная война хоть и близилась к окончанию, но окончена не была. Государь Пётр Алексеевич не располагал ни одной лишней дивизией для помощи народу далёкому и малоизвестному. Тем временем происками непокорных князей Вахтанг лишился престола, однако успел бежать к русским, забрав семью и немногих вернейших сподвижников. Человек неукротимый, активный, истинный почитатель правления просвещённого, благоразумного, он и в пределах России продолжал трудиться над осуществлением своих заветных идей. О многом за дальностью расстояния, ещё более за дальностью лет позабыто. Знаю только, что под Москвой, во Всехсвятском селении, им основана была ещё одна типография, в которой печатались грузинские книги, в надежде, должно быть, споспешествовать возрождению древней грузинской культуры. Жаль, что в этом начинании благородном он мало преуспел. Из Всесвятского переселился в Астрахань, может быть, для того, чтобы жительствовать к отечеству ближе, едва ли в то время рассчитывая на русскую помощь, при несчастных преемниках государя Петра Алексеевича уже невозможную. Так и вышло. Помощи он не дождался. В Астрахани и умер, на счастье себе, не увидя, в какое ничтожество впали грузинские царства.
История печального Вахтанга, святое имя Вольтера, съединенные необычайно и странно, истинно сблизили их. Уже собой овладев, Александр предчувствовал, смутно ещё, что в этом просвещённом грузине найти может здешнего друга, не взамен, в дополнение к друзьям петербургским, ныне далёким, погруженным в молчание, и нашёлся только отрывисто, сурово сказать, уверенный в том, что будет понят как должно:
— Не век же нашим отечествам оставаться в младенчестве непросвещения скотского.
Чавчавадзе отозвался негромко:
— Все надежды на то.
Они замолчали, точно страшась свои светлые надежды спугнуть, омрачить многословием, прибавили шаг, своротили в боковую аллею, скоро увидели низкий, одноэтажный, в длину растянувшийся флигель, вошли; взвилась беготня, захлопали двери, начались знакомства с княгиней — статной, величественной, простой в обхождении; с княжнами, лет шести и лет двух, с порывистым, нетерпеливым княжонком с шапкой чёрных кудрявых волос. Глядь, накрыт уже стол. Расселись весело, быстро, непринуждённо. Обедали с аппетитом. Русские блюда мешались с грузинскими. Разговор сделался общим, стало быть, незначительным, о мелком и будничном, в котором он участвовал скупо, чуть не в одних междометиях. После обеда перешли с хозяином в кабинет, тесный, необжитой. Закурили сигары. Хозяин, в распахнутом мундире, с сигарой в крепких желтоватых зубах, принялся разрезать разноцветные бандероли, прибывшие, если по пёстрым наклейкам судить, из Петербурга, Лондона, Парижа, Берлина, обнажал из обёрток новую, источавшую терпкий запах типографии книгу, взглядывал на имя автора и заглавие и молча, с любезной предупредительностью передавал изумлённому гостю.
Александр чуть не ахал. Здесь, в Тифлисе, на краю света, в глуши несусветной, где предполагал он найти одну первобытную дикость и ничтожество мысли — плод невежества неизбежный, перед ним дефилировали, чуть не шагом парадным, сокровища философии, истории, политической экономии, стихотворства, драматургии и прозы на всех тех языках европейских, на которых только и стоило нынче читать.
Он вопросительно поглядел на хозяина, возвращая одно из этих сокровищ на стол.
Чавчавадзе поймал его пристальный взгляд, тотчас понял, сказал, передавая книжечку тощую, формата карманного, чуть не игрушку, забаву искусного типографщика:
— Вся библиотека моя в Цинандале, в Тифлисе перевалочный пункт, у меня письменный договор со всеми книгопродавцами в важнейших столицах Европы, шлют все новинки сюда.
И засмеялся, верно припомнив:
— Не пребывать же в младенчестве непросвещения всюду и здесь, за хребтами Кавказа.
