— Может быть, только в пятнадцатом году мы его не узнали. По возвращении просил он месяц отдыха у министров, а после отдыха почти все дела управления передал дураку Аракчееву.
Он вставлял, недоумевая над тайнами человеческих судеб:
— Который начал с того, что предложил сократить срок службы солдатам до восьми лет.
Якушкин точно не слушал его, продолжая:
— Душа его в Европе была, в России он заботился только об увеличении войска...
— Что неизбежно в предвидении новой войны.
— Бывает всякий день у развода.
— Его присутствие полезно войскам.
— Во всех полках развелись учения да учения.
— Что же полки без учений?
— Шагистика входит в прежнюю силу.
— Без шагистики что за развод!
Странная завелась у этих юношей манера слушать только себя одного, и он, иронически улыбаясь, следил, как Якушкин сжимался пружиной и вновь с беспокойством вышагивал перед ним:
— Его поступки слишком непонятны и странны. В Европе он покровитель, почти корифей либералов, в России бессмысленный деспот. Разводы, парады, военные смотры почти его единственные занятия. Его одни военные поселенья заботят да устройство больших по всей России дорог, на которые он не жалеет ни денег, ни пота подданных и по которым ездить нельзя, так умеют их строить.
Помня мытарства кавалерийских резервов, он возражал:
— Без хороших дорог невозможна скорая переброска войска к границам, между тем неспокойно кругом.
Якушкин резко бросал:
— Нынче нам с кем воевать?
Он осторожно предполагал, забывая о трубке:
— Война возможна в Европе, война, как ты знаешь, всё ещё не завершена на Востоке, где дикие племена против нас подстрекают персияне и турки, а через них англичане, чего не видеть нельзя. Для усмирения турок, силящихся взорвать у нас тыл, возможно движение из Грузии и на Балканах. В таком случае понадобится передвинуть два, если не три десятка дивизий близ к Австрии, замышляющей ударить нам в спину, чтобы сохранить своё влияние среди балканских народов, национально и религиозно чуждое им.
Якушкин остановился, склонил голову, взволнованно размышлял:
— Европа истощена, в Европе нынче война невозможна, а на Востоке что за война, об чеченцах да кабардинцах и не помнит никто, две-три сотни разбойников, не больше того. Нынче главное то, что вопросы, давно порешённые людьми просвещёнными, у нас явились новостью для людей, которые почитают себя просвещёнными, то есть изъясняются по-французски и немного знакомы с французской словесностью. Многие офицеры, не только в армии, в гвардии даже, не представляют себе, что из русского человека выправить годного солдата возможно, не изломав на спине его двух возов берёзовых палок. Многие землевладельцы смотрят на крестьян своих как на собственность, вполне принадлежащую им, и уничтожение её почитают потрясением самых основ государства. Их послушать, так Россия держится одним благородным сословием и потому искоренение рабства, заодно уничтожив и это сословие, приведёт её в состояние самое жалкое. Приступить к образованию народа, хотя бы начальному, почитают они самым пагубным делом. Свобода мнений в глазах их погубительна. Однако молодёжь нынче высказывает слово истины смело, а так называемое высшее общество состоит из староверцев, для которых коснуться какого-либо вопроса, нас занимающего, представляется государственным преступлением.
Вскидывал голову и жёстко, уверенно говорил:
— Мы должны противодействовать злу, которое тяготеет теперь над Россией.
Он спрашивал со своей всегдашней усмешкой:
— Что же вы станете им возражать?
Неприязненно взглядывая на эту усмешку, отходя прочь от него, ступая по солнечным пятнам, Якушкин с ожесточением сообщал:
— Мы скажем, что рабство есть дерзость, что солдат тоже есть человек, что грабительство из казны и мздоимство есть преступление непреложных законов морали, что неуважение к человеку вообще есть нарушение права естественного, согласно которому все люди равны.
Он улыбался:
— Полно, староверцы просто не станут вас слушать.
Круто оборотившись, с возмущённым, сжатым лицом, Якушкин язвительно возражал:
— Для противодействия злу, которое тяготеет над нами, необходимо прежде всего действовать на мнение молодёжи, которая, имея столько избытка жизненных сил, при обстановке жизни самой ничтожной, увидя перед собой прямую и высшую цель, вся будет с нами, по крайней мере, самые порядочные из них, эти уже непременно!
— И что же тогда?
— Мы потребуем введения у нас конституции!
— А если откажут?
— Его наследнику ни в коем случае не присягать, не ограничив его самовластья.
Его одолевали сомнения:
— Едва ли такое требование будет успешно, ведь конституции добывают сами народы, а наш народ и думать не думает о конституции, ему не понятной.
Якушкин сжимался всем телом, становился менее ростом, походя на пружину, с острой болью в глазах качал головой:
