В обширной столовой за длинным, обильно накрытым столом в кругу постаревших, давно почти не игравших актрис, разливая им чай, величаво восседала Ежова[91] с надутым лицом, в громадном пёстром чепце, комическая старуха на сцене, крикливая подруга несчастного Шаховского с каких уже пор, мегера, экономка его, его тяжкий крест, забравшая его в свои жёсткие ручки, исправно сбиравшая все театральные сплетни, несть которым числа, сплетавшая многие интриги всегда беспокойных кулис, в которые торопливый и озадаченный Шаховской бывал поневоле замешан до грязи, скандально вытягивавшая из дарового своего драматурга новых пьес к своим бенефисам, властно оттирая прочих старух.
Александр её не любил, всегда делал вид, что страшно спешит, и отделывался дальним поклоном, однако мегера, тут же приметив его острым глазом голодной орлицы, как он ни приноравливался шмыгнуть стороной, мягко и быстро ступая, сложила по-старушечьи злой плоский рот, изображая приветливую улыбку, и всегдашним голосом, глубоким контральтом, от вечной злости грубым и резким, громогласно спросила:
— Александр Сергеич, не желаете ли с нами чайку?
Её чай ему в горло не шёл, он в другой раз поклонился, на всякий случай пониже, чёрт с ней, отпустила бы подобру, мочи нет:
— Благодарствуйте, Катерина Ивановна, теперь недосуг, разве после когда.
Ежова окинула его сверху вниз, до самых сапог, до подошв, капризно двигая ртом, прямо хищница, волчьей стаи вожак, сейчас загрызёт:
— Но уж опосле князя-то непременно, непременно ко мне.
Он с облегчением пустился тем же путём, уже нарочно стуча каблуками, а ей бросил, скрывая улыбку:
— Всенепременно, а как же ещё!
Раскатывая голос, Ежова вдруг остановила его, точно выстрелила в беззащитную спину, ведьма, напасть хуже цензуры:
— Да постойте, к чему так бежать!
Он оборотился, острым взглядом сверху очков поглядел на неё:
— Простите, что недосуг, я по наинужнейшему делу.
Под его взглядом она отступила, утишила голос:
— Я, чаю, к князю никто без дела не ходит, с какова пошло.
Он саркастически улыбнулся, стоя к ней полубоком:
— Как же иначе? Нынче без князя какой же театр?
Ежова было смешалась, да тут же нашлась, тёртый калач, гладиатор в чепце, ничем не возьмёшь:
— Вот кстати, что-то вас нынче не было видно в театре, и того, и третьего дня, об вас говорят, а кто же ещё у нас после вас театрал?
Он плечами пожал, озлившись уже, сбираясь бежать:
— Всё недосуг.
Да Ежова удержала его:
— Вас не узнать, у вас вечно случались досуги.
Он понял, что она не скоро отпустит его, и сквозь зубы сказал:
— Вот притча, сам даюсь я диву.
Наконец овладев положением, Ежова с торжеством засмеялась, как смеялась на сцене, сухо и зло:
— Ваша притча больно проста: у вас пиеса для бенефиса Семёновой.
Скрестив руки, он ответил остротой:
— Вы наша пифия, так знаете вы всё!
Ежова нахмурилась, приказала:
— Пифия? Извольте мне сказать: что это?
Он язвительно улыбнулся:
— Скорее кто, чем что.
Ежова сверкнула глазами, злюка, однако ж как злюка чрезвычайно была хороша:
— Так кто же?
Он улыбался всё шире, холодно глядя ей прямо в злые глаза, требуя так, чтобы она отпустила его:
— Наш оракул, буквально сказать.
Ежова, видимо, всё поняла, величаво сказала:
— Так пожалуйте к чаю, когда милый князь изволит вас от себя отпустить.
Он сделал лёгкий светский поклон:
— К вам всякий раз пожаловать я рад.
Испустив радостный вздох, давно слыша за дверью громкие голоса, почти бегом вбежал он в большую гостиную.
Свечи пылали. На стульях вдоль стен разместилась толпа. Красивый молодой человек, с тяжёлым подбородком, который первым бросался в глаза, с небольшим, тонким, чуть вздёрнутым носом, с чистым лбом и круто изогнутыми демоническими бровями, очень высокий, с мощной выпуклой грудью, выставив левую ногу вперёд, с верными частыми жестами, сильно приглушённым поставленным голосом странной скороговоркой читал:
Александр приткнулся на стул возле самого входа и с любопытством стал слушать в каждом слове известный ему монолог, над которым размышлял он не раз, а Каратыгин[92], новый ученик Шаховского, вдруг вскинул тяжёлую голову, сделав зверским молодое лицо, ставшее некрасивым и оскорблённым, вдруг, таким образом передавши праведный гнев, закричал:
