Моя Анна-Таисия Трубецкая-Коврова безмятежно спала в кресле, плетенном из ивовых прутьев. На ней было светлое светское платье с оборками и легкими буфами, открывающее прелестные руки и приоткрывающее грудь (впрочем, будем честнее – ключицы над грудью). Дорожный сак Анюты стоял на полу рядом – из него выглядывал любимый капюшон послушницы. Или, кажется, его называют здесь «клобук»?.. Какая разница! Ни ко мне, ни к ней, надеюсь, это отношения уже не имеет.
Девушка ясно улыбалась в своем сне, и в этой улыбке мне настолько просквозила маленькая Тася, что я, признаться, даже испугался своих недавних воинских желаний…
Под руководством Агаши я осторожненько переложил спящую царевну на постель. Она только что-то пролепетала во сне – видимо, намаялась, моя красавица, а тут вдруг под защитой деда Мити и Агаши, и всего нашего близкого детства, вмиг расслабилась и успокоилась.
Потом мы с Митей и Агашей съели по блину. Агаша все плакала, да и у деда глаза были на мокром месте, однако через минуту мы с ним уже хохотали чему-то как полоумные…
Агаша многозначительно ткнула Мите под нос два подгнивших огурца и червивое битое яблоко, и ножом указала на дверь. Речь явно шла о приготовлении большого обеда.
Митя начал вставать, кряхтя, но я снова его усадил и отправился сам. Ведь я помнил, где здесь все росло и хранилось…
– Китайка-то за ледником живая? – спросил я про нашу любимую яблоньку.
– Чуть не померзла позапрошлый год! – засмеялся дед. – Ан выстояла!
– Мы же ствол-то утеплили! – пояснила бабушка…
«…А четвертого дня я отправил трех разведчиков в поместье Зубатовых – то старые беклемишевские угодья, – пополнить запасы провизии. (
На подъезде к избе управителя разведчики приметили двух оседланных коней. При осмотре оных были найдены в одной седельной сумке два французских погона, верхний мундир, рядом пистолет и сабля.
Другой конь был при дамском седле.
Обошедши дом, мои разведчики увидели в саду француза в штатском платье, обдирающего яблоню. По оному платью и находке при конях, мои мужики (
Когда разведчики уносились от угодья, вслед им выбежал зубатовский смотритель дед Митя сын Громов с топором. Но ребята мои не остановились, чтоб не выдавать шпиона Мите на расправу раньше времени…
…Я на какой-то миг выныривал из этой дурацкой радужной ямы – то ли от тележной тряски, то ли от солнца, бьющего прямо в глаза сквозь пролетающие ветки, но не мог удержаться и снова проваливался в забытье.
А там Анюта, смеющаяся, в деревенском сарафане, где-то лет пятнадцати-четырнадцати, какой я никогда ее не видел и уже не увижу, летала надо мною на качелях с длиннющими веревками, уходящими к мелькающему солнцу.
Потом я снова выныривал, видел двух кудлатых мужиков, едущих верхами сбоку от телеги, и снова проваливался в переливчатую зыбь…
Дед Митя, в круглых очках, держа близко к глазам журнал «Отечественный календарь», «с чувством, с толком, с расстановкой», отчаянно окая, читал нам с соседским Андрейкой:
Такое он, действительно, читал нам в ту пору… А мы играли на полу в солдатики, и лишь иногда прерывали игру и вдруг, вскинув головы, как завороженные, вслушивались в особенно диковинные строчки.
читал Митя, —
– А кто это – вран? – спросил тогда Андрейка. Про павлина, видно, он все знал.
– Вран – ворон значит, – отвечал дед Митя.
– А мраз – мороз! – кричал я, осененный догадкой. – Я понял теперь, как древнерусские слова делаются!..
Дед Митя продолжал читать.
Но мы уже играли в солдатики. Эту строфу привожу лишь теперь, списывая с нового издания.
