– Не смеши… Ты умеешь печь булки или тачать сапоги? По-моему, только делать долги – твоё основное уменье!
– Ну, на первое время, пока мы не научимся ремеслам… – отец поскреб растрепавшиеся букли и вдруг хлопнул себя по лбу. – У меня же в России осталось имение, под самой Москвой! Надо поехать и продать его!
– И как можно скорее! – подхватила мама. – Пока свобода и равенство не добрались туда раньше. Мы с Жаном, – она погладила меня по голове, – составим тебе чудную компанию. Знаешь, хотелось бы немного отдохнуть среди предрассудков феодализма!..
Когда мы с игуменьей вышли, Жан уже ждал, выбивая трубку на приступке. Рядом в поводу, подвязанном к ограде, стоял в полной сбруе его соловый конь. Раз конь был в единственном числе, стало быть, Жан не имел уже надежды забрать меня с собой и явился только попрощаться.
Впрочем, он и сам, казалось, призадумался: надобна ль ему эта поездка? Завидев нас, он тотчас заговорил:
– Все, я пишу записку нашему гениальному супостату, мол, должен отказаться от великой чести…
– Благословила я ее, – перебила игуменья. – На подвиг сей. Едет она.
Жан даже кивер сдвинул на затылок.
– Но и ты, парижанин, смотри – не давай ее в обиду!.. – строго добавила матушка.
– За это вы можете быть спокойны, – опомнился Жан.
– Клянись!
Тут принесло ветром откуда-то горящую паклю. И Жан, сметая ее пепел с рукава, поклялся так:
– Чтоб я сгорел!
Игуменья перекрестила его своим святым Распятием. Жан в почтительном поклоне поцеловал ей руку. Все-таки он мог быть очень милым, если только хотел. И еще в поклоне, поразмыслив малость, поцеловал в руках у матушки Екатерины православный крест.
Впереди, то исчезая, то являясь за деревьями, мелькала кавалькада наполеоновской охраны и свиты.
Моя буланая шла тихой рысью рядом с соловым жеребчиком Жана. Мы все время отставали, словно некие гуляки или, по крайней мере, наименее заинтересованные лица во всех исторических событиях, к которым так рвались те, что скакали впереди.
Жан уже около четверти часа глубоко молчал (чему я безмерно удивлялась), и вдруг с деланной усталостью сказал:
– Я с этими хлопотами совсем забыл о маленьком нюансе. Так все же это ты взорвала арсенал?
При этом он так неожиданно и просто перешел на «ты», что и я для себя неожиданно просто ответила:
– Да, я.
Но Жан, видно, и надеяться не мог на столь легкомысленное и дерзкое признание. Он резко осадил коня. Я придержала своего.
– Час от часу не легче! Так я тащу в штаб императора шпионку?!
– Не знаю, еще ни разу в жизни ни за кем не шпионила, – надулась я.
– Ага. Ваша специальность – диверсия? – спросил он вдруг с еврейским акцентом. Я не удержалась и прыснула. С первой встречи поражаюсь его дару в самые серьезные моменты всех смешить! Он тоже улыбнулся, и мы пустили коней шагом.
– Подумаешь, взорвала один склад, – заносчиво молвила я спустя некоторое время. – А вам что за дело? Наш склад был – не ваш же! Хочу – взрываю, хочу – нет! Какие претензии?
– Да. Я как-то не подумал… – Жан в замешательстве почесал затылок. – Скажите честно, Бонапарта убивать не будете?
– Да за кого вы меня принимаете?! – Я даже лошадь остановила. – Хоть он и враг, но он… в гости меня пригласил, за стол посадил, а я его… Хотя… – Тут я на секунду задумалась (причем, немного напоказ) и лукаво покосилась на Жана: – Его самого в гости не звали, и стол не его, и обед не его. Я еще подумаю об этом…
– Выходит, я вам внушил мысль о террористическом акте? – деланно ахнул Жан.
– Выходит, так, – презрительно дернула я плечиком. – Да вы не волнуйтесь, мне нельзя никого убивать, я ж послушница.
Жан снова начал озираться, привставая на стременах. Точь-в-точь как за несколько минут до разговора, когда он еще всё молчал.
– Э-эх, послушница… Ну что, арестовать вас, послушница, что ли, пока вы дел не натворили? – Он глядел на меня, а словно спрашивал больше себя. – Пока вас пикары всякие не загрызли, может, спрятать где-нибудь в лесу?..
Вдруг он ухватил под уздцы мою буланую и резко повернул с дороги – на темную сырую колею, неприметно петлявшую в чаще. Не успела я пискнуть, Жан пустил обеих лошадей в галоп. Тонкие ветки так и засвистали мимо, но ни одна не хлестнула меня. Жан скакал на полкорпуса впереди и так уверенно, будто по знакомой до кочки и буерака тропе.
– Что вы делаете?!.. Куда мы?!.. – обретя наконец дыхание, завопила я.
– Я отвечаю перед аббатисой за вашу безопасность! – отвечал он на скаку.
– Не смейте за меня решать!.. Я должна быть рядом с Бонапартом!
– Какая же рядом с ним безопасность, если он на вас уже глаз положил… Уж тут ни я вас не спасу, ни вся ваша шпионская сеть.
– Что-о?!..
– И вообще! – Жан вдруг окоротил коней, и я стукнулась подбородком о холку. А Жан приблизил свое лицо к моему и раздельно произнес: – Хватит уже лезть в мужские игры, Аня!
Я задохнулась от возмущения. А он взял в жесткие шенкеля своего коня, молча огрел мою буланую плетью, и мы вынеслись машистой рысью в поле…
