– Кадишон, будьте благоразумны, – сказал Безомб, – он не может взять вас.
– Но почему?
– Чтобы спастись, ему понадобится вся его смелость и сила. Из-за вас же он в самый решающий момент может лишиться этих качеств, в данном случае жизненно необходимых.
– Я покоряюсь, – печально молвила Кадишон.
– Обними меня, обними еще раз, жена моя. Ах! Пусть меня схватят вновь, пусть даже расстреляют – за то счастье, которое я познал, это не будет чрезмерной платой.
– Молчи! Молчи!
– Ты теряешь бесценные минуты, сын мой, – сказал Безомб. – Рассвет в это время года занимается рано, поэтому еще до Лагранжа тебе придется пристать к берегу, чтобы спрятаться и дождаться вечера.
– Ты прав. – сказала Кадишон. – Давайте прислушиваться к голосу разума. До свидания, Жан-Мари, до свидания!
Супруги последний раз нежно обнялись, и грузчик, чтобы положить конец этому прощанию, грозившему затянуться на неопределенное время, увлек за собой молодую женщину, в то время как гренадер, одетый как настоящий матрос, – эту деталь мы не можем опустить – меланхолично продолжил свое плавание к морю.
Путь от Лормонской переправы до главного рынка был неблизкий. Но несмотря на это Безомб и Кадишон пошли как можно быстрее, из последних сил преодолевая смертельную усталость, ведь они, подобно Маталену и Жану-Мари, последние двое суток ни разу не сомкнули глаз.
К тому же дороги в те времена были далеко не такие укатанные и ровные, как сейчас.
Шартрон и квартал Бакалан тогда были только в проекте.
На аллеях Королевского сада и набережных виднелись редкие элегантные дома.
В то же время это был обособленный город, который отделяла от Бордо территория Шато-Тромпет и общественные сады.
Поэтому, чтобы вернуться в город, нашим ночным путникам пришлось больше шагать по рытвинам, нежели по мостовой, и хотя была самая середина лета, обратная дорога заняла у них намного больше времени, чем предполагалось вначале.
До причала Фенвик – так в ту эпоху называли небольшой порт напротив пакгаузов – они добрались, когда стал заниматься новый день.
На улицах уже можно было увидеть первых прохожих.
Кадишон вдруг вздрогнула и остановилась.
– Что с вами? – спросил ее Безомб.
Ничего ему не ответив, молодая женщина отвернулась, будто пытаясь скрыть лицо от двух типов, двигавшихся ей навстречу.
Сии господа прошли мимо с таким видом, будто не заметили ее, но когда они удалились, она взяла Безомба под руку и сказала: – Это агенты полиции.
– В самом деле?
– Да. И один из них – печально известный Латур, так мило посмеявшийся над скотобойцами.
– По всей видимости, он вовсе не глуп, скотина.
– Это ему я сыпанула в глаза табаком.
– Он вас узнал?
– У него был такой вид, будто он меня не увидел, но с таким типами нельзя быть в чем-либо уверенным.
– А давайте сыграем с ними злую шутку!
– Какую?
– Я их поколочу.
У Кадишон не было никакого желания смеяться – это была единственная причина, по которой она не расхохоталась в ответ на простодушное предложение грузчика.
– Поколотите их? Но под каким предлогом?
– Ха! За этим дело не станет. Да и потом, разве людям, которые в такой час встречают друг друга на набережной, нужны какие-то предлоги? Достаточно легкого толчка.
– Нет, папаша Безомб, приберегите свои толчки, равно как и физическую силу, до лучшего случая. Латур вполне мог меня и не узнать и я предпочитаю воспользоваться этой удачей, чтобы не навлечь на свою голову неприятностей. Я устала от этой восьмидневной борьбы за то, чтобы подготовить, организовать и осуществить освобождение моего мужа. Давайте лучше пойдем дальше, как ни в чем не бывало.
– Как скажете, Кадишон.
Тип, прошедший рядом с нашей торговкой, был действительно Латур. Его сопровождал подчиненный – молодой человек, в котором он взялся воспитывать стража порядка и который впоследствии возглавил сыскную полицию Парижа.
Его имя мы называть не станем, во-первых, потому что в нашем повествовании ему отводится лишь незначительная роль, а во-вторых, потому что человек этот еще жив и мы не получали от него разрешения обозначать его более конкретным образом.
Ради удобства рассказчика и читателя назовем его просто Римлянин.
Латур был бы недостоин заниматься тем, что, по его мнению, являлось настоящим искусством, если бы не узнал Кадишон с первого же взгляда.
При виде женщины он тоже очень удивился и фраза, уже готовая слететь с его уст, застряла в горле.
Римлянин, проявлявший, по-видимому, живейший интерес к тому, что рассказывал начальник, возобновил прерванную беседу и сказал: – Как? Жаку?
– Да, Жаку, этому типу с рожей брошенного всеми идиота.
– И ему оказывает покровительство префект?
– Префект, жена префекта и весь остальной мир. Если кто-нибудь скажет, что ему составляет протекцию сам король, меня это вовсе не удивит.
– Что же случилось?
– Случилось то, что рапорт Жозефа, который, как я уже тебе говорил, предшествовал нашему аресту, наделал во всех этих чертовых кабинетах немало шума.
– Надо думать.
– Были даже разговоры о том, чтобы отдать нас под суд как истинных организаторов побега этого гренадера.
– Не может быть! – воскликнул Римлянин.
