– На какие же средства Черная Принцесса приобрела такой дворец? – вслух подумал Толстой.
– Её муж, бесхребетный князь Г., по требованию государя предоставил ей полную свободу и значительное содержание – вот все, что мне известно. В Париже подобный образ жизни – обычное дело, – сказал Долгоруков, который провел во Франции несколько лет и приобрел там безграничную толерантность.
– В таком случае, самые злые языки обязаны умолкнуть, – поддержал его Толстой, исповедующий тот же принцип терпимости относительно себя.
Временно преобразившись из энтомологов в грибников, Толстой и Долгоруков пошли по редколесью. «Почему он нашел уже четыре гриба, а я ни одного?» – недоумевал князь.
– Я наберу на вашу долю, – пообещал Толстой.
Знакомство князя Долгорукова и Черной Принцессы состоялось вскоре после возвращения Михаила Петровича из Парижа. Долгоруков со свежими анекдотами о консуле Буонапарте, его знойной супруге Жозефине, мадам де Сталь, Талейране и других кумирах современности, знакомых ему лично, пользовались бешеным спросом. На некоторое время князь сделался интеллектуальным деликатесом Петербурга. Самые модные салоны столицы выстраивались за ним в очередь, а прекраснейшие дамы чахли от зависти, если их конкурентке удавалось залучить к себе этого баловня.
Известность князя приближалась к зениту, за которым только привычка и забвение. Завистники настолько присмотрелись к Долгорукову, что вынуждены были признать его ум. Михаил Петрович скучал и подумывал о небольшой, победоносной войне, которая помогла бы освежиться. А его нога до сих пор ещё не ступала на паркет самого загадочного из петербургских домов – салона La Princesse Noire. Казалось, что между князем Долгоруковым и Черной Принцессой происходит поединок, правилом которого установлено как можно дольше игнорировать друг друга. Долгоруков отзывался о княгине Г. довольно сдержанно в том смысле, что после Парижа его трудно удивить свободным поведением, от которого он желал бы отдохнуть, к тому же он не большой поклонник дамской философии. Когда же Черную Принцессу спрашивали, отчего она до сих пор не пригласила этого восхитительного Долгорукова-Третьего, та с подозрительной горячностью отвечала, что сказки о Бонапарте она предпочла бы слышать от него самого. И то, что принадлежит слишком многим, не принадлежит никому. Однако Черная Принцесса была женщина, и самообладание ей изменило.
Однажды во втором часу ночи возле дома князя Долгорукова остановилась черная карета с зашторенными окнами, запряженная четверкой огромных черных коней, с возницей в черном плаще и широкополой конической шляпе, с двумя арапчатами на запятках. Князь в этот вечер отдыхал от визитов, штудировал латынь и наслаждался грамматической скукою так, как другие люди его возраста упиваются балами. Отрывок из «Галльской войны», который переводил Михаил Петрович, приобретал все более внятную форму, от общего смысла князь переходил к нюансам. И временами, зачарованный лаконичной красотой этого точного языка, Долгоруков забирался на диван, забрасывал на плечо полу халата наподобие тоги, простирал перед собою руку и произносил какую-нибудь фразу точь-в-точь как Цезарь. Alea jacta est, aut Caesar, aut nihil, tu quoque, fili!10 Язык ли придавал этим людям величие или наоборот, но быть Цезарем и изъясняться по-латыни казалось герою совершенно естественно. Это получалось самопроизвольно, как выругаться по матушке, когда тебе на ногу уронили кирпич.
Записку от Черной Принцессы передали именно в тот момент, когда Долгоруков стоял на пьедестале дивана с правою рукою, задрапированной халатом, и левой, обращенной в вечность, то есть, в самом дурацком виде. И хотя его камердинер был достаточно дрессирован для хладнокровного восприятия любых, самых диких зрелищ, а мальчик посыльный в чуднОй голландской шляпе его не волновал, такое вторжение в заветную мечту было не совсем приятно.
Записка в переводе с французского содержала всего два слова: «Сегодня ночью» и подпись P. N. А на словах князю было велено передать, что он, если угодно, может одеться и отправиться на этой черной карете в дом Черной Принцессы, где состоится философический вечер. Княгиня понимает всю необычность своего приглашения, однако она уверена, что между людьми спиритуальными не может быть условностей. И она будет слишком огорчена, если сегодня не увидит князя среди своих гостей.
В порыве раздражения, к которому примешивалось ещё не остывшее латинское высокомерие Цезаря, Долгоруков одним духом написал:
«Ваше сиятельство!
В Париже, откуда я имел честь недавно воротиться, ночью приглашают только два сорта людей: возлюбленных и докторов. Не имея счастья принадлежать ни к тем, ни к другим, возьму на себя дерзость уклониться от вашего приглашения и провести этот вечер в привычной скуке научных занятий.
Остаюсь ваш преданный слуга и прочее,
Князь Михаил Долгоруков».
– Передай княгине эту записку и, пожалуй, добавь на словах, что застал меня спящим, – сказал Долгоруков, запечатывая письмо своим фамильным перстнем, как вдруг за его спиною раздался задорный голосок:
