Пока мой мятежный приятель занимался военными экзерцициями на плацу и амурными – в
Русские недоумевали: как, мы не успели ещё погеройствовать, а уже стоим посреди Европы оплеванные. В обществе царило не столько уныние, сколько бессильная ярость. И уже собирали по деревням мужиков, учили их маршировать, жонглировать ружьем, упаковывать ранец, правильно застегивать ремни, драить пуговицы и мелить какие-то дурацкие снурки для того только, чтобы отвести их в другой конец Европы и за несколько часов превратить в истерзанные трупы.
С год понадобилось для того, чтобы собрать столько людей, лошадей, сукна, повозок, ядер, зерна и прочего добра, сколько, по мнению специалистов, нужно для хорошей, исторической годовой битвы. Правда, очень много хороших, молодых и храбрых людей убили в прошлый раз, но по углам России сыскалось ещё очень много терпеливых, сильных, послушных людей, и ещё не на один раз. Снова русская орда выступила в поход. И снова стали объявлять, что русские одержали над французами несколько мелких, но очень приятных предварительных побед. А, наконец, и одну важную, решительную победу в битве при Прейсиш-Эйлау, такой длительной, страшной и жестокой, какой не бывало со времен Александра Македонского. И опять говорили, что храбрее и терпеливее русского солдата нет в целом свете, и это, наконец, признал сам Наполеон. Как вдруг оказалось, что мы вновь кругом разгромлены и бежим, бросая оружие, но на этот раз совсем уже близко от наших границ. А Наполеону ничто уже не мешает вторгнуться в наши пределы, и он бы это несомнительно сделал, если бы не крайнее истощение его ресурсов или какие-то гениальные соображения.
О баснословные времена, когда офицеров наказывали не отправкою на передовую, а содержанием в тылу! Американец был уверен, что операции русских войск в Богемии и Польше идут наперекос исключительно из-за его отсутствия. Скорее же, он ничего подобного вовсе и не думал, а понимал, что не иначе как в бою может вернуть себе гвардейские петлицы, пока не спился с кругу и не приобык к гарнизонному скотству.
Федор Иванович посылал рапортички о зачислении его в действующую армию, но они оставались без ответа. Тильзитский мир лишил его последней надежды на войну, разве что новый наш друг Наполеон вместе со старыми друзьями немцами пошлет русских казаков завоевывать Индию.
По армии приказано было отрезать косицы и пришивать к мундирам эполеты, как у французов. Офицеры шутили, что «француз сел нам на плечи», но приветствовали новую моду. Гарнизон пополнился солдатами из французского плена, обмундированными Наполеоном за свой счет в какие-то чуднЫе, голубоватые шинели. Этих набалованных новичков, вкусивших европейской цивилизации, старослужащие солдаты сразу невзлюбили и прозвали «мусью».
Федору исполнилось двадцать шесть лет. Он считал, что он старик и жизнь его кончена.
На третий день после дня рождения, когда Федор Иванович вступил в зрелый по тогдашним понятиям возраст, русские войска перешли пограничный пост на реке Кюмень, и началась последняя русско-шведская война. Война, о которой так мечтал Американец, разразилась под самым боком, так что при желании до неё можно было добежать пешком. Через Нейшлот проходили отряды, ещё порядком не обмундированные после предыдущей кампании, расхристанные и веселые предстоящей потехой, а наш герой был снова не у дел. Притом операции русских пошли так споро, что война обещала закончиться ещё быстрее, чем Толстой получит ответ из штаба на свою очередную просьбу о переводе на фронт.
