У одной стены стояла огромная кровать с балдахином, которая, конечно, была разобранной. Я уставилась на подушку, на которой лежала его голова ночь назад, и у меня появилось странное желание лечь в той же позе, чтобы узнать, как он спит.
Рядом с его тумбочкой был книжный шкаф, наполовину заполненный книгами, а наполовину — разными безделушками, купленными, вероятно, во всех городах мира. Там же была и миниатюрная Эйфелева башня, которая придерживала учебники по игре на гитаре, и богато раскрашенный яркими цветами индийский слон.
В другой стороне комнаты была открыта дверь на балкон, на котором находилась маленькая зона отдыха. Джейсон уже откинулся на диване, сидя лицом к окну. Там же было и маленькое кресло, и, поскольку Джейсон даже не пошевелился, чтобы поприветствовать меня, я прошла в комнату и уселась в кресле. Я могла чувствовать на шее тепло от солнца и знала, что вид оттуда, где сидел Джейсон, удивительный, но не собиралась сидеть вместе с ним. Он, наверное, спихнул бы меня.
— Я начал работать с несколькими строчками, которые, думаю, могли бы сгодиться для нашего дуэта, — сказал он, рассеянно играя на акустической гитаре, пока смотрел, как я устраиваюсь поудобнее.
Он наигрывал тихо и плавно. Вокруг резонаторного отверстия гитара немножко поблекла, но звук все равно был чистым. Я задавалась вопросом, сколько лет он играет на этой гитаре и сколько песен он создал, используя этот гриф.
Я начала кивать в такт головой, а он повторял снова и снова. Такт был простой, я чувствовала ритм. Он ударил басовую струну, затем ушел вверх, вниз, вверх. Он держал ноту на один бит, затем открыл аккорд С. Am, Em, F, C, G. Аккорд за аккордом, и я была загипнотизирована рисунком, который создавали его пальцы, бегая по струнам.
Я не смогла достаточно быстро вытащить свою гитару из чехла. Еще два раза я прослушала ритм, а затем начала бренчать, имитируя его аккорды и перебирая пальцами струны, пока мы не зазвучали вместе.
Мы начинали и повторяли сотни раз, экспериментируя с ритмом, который он создал. Затем, наконец, он закрыл глаза и начал тихо петь. От его сурового, проникновенного мурашки тут же поползли по моей спине.
Он оставил глаза закрытыми, и я продолжала ритм за нас обоих, пока он пел.
Уголки его губ приподнялись после последней строчки, и я знала, что он дразнил меня.
— Вау, давай, расскажи мне, что ты на самом деле чувствуешь, — засмеялась я, продолжая водить пальцами по струнам гитары. — Что, если я начну сейчас?
Он открыл глаза и улыбнулся. Первая настоящая улыбка, которую он подарил мне.
— Действуй.
Я прождала аккорд, чтобы повторить начало, пока мой разум искал текст. Обычно я так не работала. Мои песни создавались медленно и вдумчиво, но было что-то забавное в том, чтобы петь стихи, слетающие с кончика моего языка. Я облизнула сухие губы и сглотнула, готовя голос, прежде чем начала тихо петь.
Он улыбнулся шире. Его темные глаза с заметным восхищением смотрели, как мои пальцы двигаются по струнам.
Я посмотрела на гриф, пытаясь чуть изменить ноты, которые мы уже придумали.
Я закусила губу, чтобы удержаться от улыбки.
Никто из нас не переставал играть, когда мы засмеялись над нашей жалкой попыткой сочинения песни. Я не знаю, что мы делали — точно не писали наш дуэт, — но напряженность в комнате спала, в сравнении с тем, когда я зашла сюда впервые, рассчитывая на что-то.
— Это было действительно ужасно, — сказала я, пробренчав пальцами по гитаре, прежде чем положила ее на колени.
— Ноты или наши стихи? — спросил он.
— Нет, мне понравились аккорды. Я имела в виду мои стихи.
Он подвигал губами, пока обдумывал мой ответ. Мысли затуманили его взор, но он все еще не позволял прочесть их.
— Я не имею в виду те тексты. Может, и имел, когда впервые тебя увидел, но не более того, — сказал он, уставившись в окно через мое плечо.
Я улыбнулась.
— О, я определенно имела в виду свои.
Он засмеялся, и мы продолжили играть все утро. Мы не написали стихов в этот день, но мы продолжили играть, создавая мелодию для дуэта. Корни закладывались аккордами, которые падали, как листья с деревьев.
