Там стояла Амелия. Все было так, как и следовало быть. Не окажись она там, мне бы чего-то не хватало. И я сказал:
- Тебя мне только не хватало!
На этот раз она была одета тепло - пальто с капюшоном, шаль и перчатки.
- Как ты догадался, что я стою за деревом? - спросила она.
Я по-собачьи обнюхал ее пальто.
- Нафталин.
Я взял ее за руку и увел со двора. Нельзя было здесь оставаться. Здесь мертвые вели тайную жизнь. И никто не должен знать об этом. Не то им несдобровать. Мы с ней шмыгнули через улицу; я в деревянных башмаках, потому что туфли в починке, и в рваных тренировочных штанах, потому что лучше вяжутся с башмаками. Она семенила рядом, едва поспевая за мной. Ни дать ни взять-пара беглецов: нищий и принцесса. Вверху-небо, впереди-мрачное кладбище, вдали-глухие раскаты орудий.
- Что ты тут делаешь? И вообще?
Наверное, у меня был довольно затравленный вид -я подозрительно вглядывался в каждый дом, в каждый сарай. Мать сшила мне брюки и поклялась, что никаких сдвигов у меня нет. И все же мозги у меня были как-то не гак устроены. Постепенно я отдалился от всех в нашей деревне, малопомалу и день за днем, как листок на воде...
Прижав Амелию к церковной ограде из нетесаных камней, я прошептал:
- Я отдал туфли в починку, чтобы он тебя не погубил!
- Кто "он"? - спросила она тоже шепотом. Надо признать, слушала она довольно внимательно.
- Господь бог, кто же еще!
- Как это? Какой еще бог?
- Наш бог, деревенский, пояснил я. - А не отдашь, погибнут самые близкие и любимые. На это и расчет.
Она деловито кивнула.
- Два мертвых сапожника, Юзеф и Збигнев, у него за ангелов, - задышал я ей в ухо.
Лишь немногие из людей умеют слушать.
не задаваясь целью сразу все понять. Я хочу сказать, не требуют тут же подробных объяснений.
Она умела, она слушала так, словно я пою жуткую песню о призраках.
И у нее хватило духу сказать:
- Я чувствую то же самое.
Она чувствовала то же самое, поэтому и пришла.
- Какая-то необъяснимая тревога, сверлит и сверлит, понимаешь?
Если я в ту пору хоть что-нибудь понимал, то только это-тревогу, которую нельзя объяснить.
20
Как потом рассказала мне мать, Амелия постучалась к нам в окошко и крикнула:
- Выходи скорее-мне страшно!
Мать туг же выбежала-уж не знаю, что она подумала: как-никак сама барышня запросто явилась к нам и просит помощи.
В дом она ее, во всяком случае, не пригласила-и слава богу.
Амелии стало страшно из-за того, что Донат, наш старый приятель, избил овчарку Каро. Причем не мимоходом, не за то, что пес случайно попался под ноги, нет, Донат избил пса вполне сознательно. Он с такой яростью набросился на Каро, что навел ее на мысль о...
Амелия так долго сдерживалась, что теперь разрыдалась не на шутку. По правде сказать, ничьи слезы не вызывали во мне потом такого подъема духа, как в тот раз. Ее зеленые глаза заволоклись слезами и приобрели тот самый оттенок, который нужен, чтобы сказать другому, как ты за пего боишься и как сладостен тебе этот страх.
Она плакала так, как другие смеются, ощутив облегчение. И я по думал-если она смотрит на тебя такими глазами, она способна ночью проснуться, чтобы проверить, не холодно ли тебе, и прикрыть одеялом твси плечи-вот какой это был оттенок.
Да. о псе-то мы совсем забыли. А ведь его тогда не пристрелили, его только заперли в загоне, и с той минуты никто о нем и не вспомнил. До вчерашнего дня. Вчера Амелия услышала тихий вой, доносившийся из парка. Почти неделю пса не кормили.
Намеренно или нет, почем знать. Во всяком случае, Амелия спустилась к нему с тарелкой супа и куском мяса и вывалила все это в его миску.
- Он с такой жадностью набросился на еду, знаешь, как у Джека Лондона упряжные лайки на Аляске...
- Да, да. представляю.
Амелии всегда нужен был пример из ее книжек...
А мне-нет, и в этом заключалось мое преимущество. А недостаток-в том, что я больше понимал в хороших собаках, чем в хороших девушках.
Потом Амелия погладила налакавшегося досыта пса и даже прижалась головой к его морде. При этом взгляд ее случайно упал на одно из окон верхнего этажа-там стоял Донат и наблюдал всю эту сцену. Значит, он обо всем знал: и о том, что собака выла от голода, и о том, что Амелия принесла ей поесть.
А сегодня, ближе к вечеру, Донат появился в загоне и так пнул пса сапогом в живот, что тот завопил. Завопил, как...
- Как человек, понимаешь, совсем как человек!
Амелия потащила к окну мать. Но Карла фон Камеке отнеслась ко всему этому удивительно безразлично. Мол, Донат понимает в собаках наверняка больше их обеих: "Может, он хочет ее наказать или проучить".
И лишь когда вой перешел в предсмертный хрип, она велела Амелии спуститься в парк, чтобы Донат ее увидел.
Амелия накинула на плечи шаль, потом надела еще и пальто и шапку-только чтобы успокоиться. Она вышла в парк и направилась к Донату: он все еще стоял в загоне и, заметив ее, сокрушенно покачал головой-до чего, мол. никчемное животное.
Она остановилась в нерешительности, а потом, зажав уши руками, сломя голову бросилась прочь и вот она здесь.
Я поцеловал Амелию. Она вернула мне поцелуй, да такой трогательный и нежный!
