Амелия пожала плечами.
- Такому не втолкуешь.
Коляска бешено подпрыгивала на неровном булыжнике. Я невольно ухватился за ее руки, она дернула-и вот я в коляске.
Карла фон Камеке взмолилась:
- Амелия, перестань! Так нельзя, Амелия!
Но пока еще было можно.
Вскоре мы выкатились на шоссе. По гладкому покрытию коляска скользила бесшумно и плавно. И по сторонам уже не мелькали скачущие силуэты, а тянулась бесконечная, как море, светло-бурая пашня.
- Поверьте, - обратилась ко мне старшая фон Камеке, - у вас было просто увлечение, и теперь вы все своими руками губите.
Другими словами, они, мол, и так оказали мне милость-подарили приятное воспоминание. И этого более чем достаточно.
Когда до Хильнера дошло, что я в коляске, он придержал лошадей, закрутил до отказа тормоз, обернулся и вздохнул:
- Я слышал, ты просишь надел?
Он был прав.
И развесив губы молча сидел на козлах со скучающим видом.
Я поднялся с сиденья и торжественно заявил:
- Амелия, не уезжай! Я получу землю!
Целых пять гектаров, то есть двадцать моргенов. - И я развел руки как можно ширевот как обширны будут мои владения!
- Я буду работать для тебя [-воскликнул я и, спохватившись, что забыл о ее матери, поспешно добавил:-И заботиться о вас!
- Землю? -переспросила та.
Амелия подняла на меня глаза -грусть исчезла, в них читалось теперь искреннее восхищение.
- Землю? - В голове у Карлы никак не укладывалось. - Он предлагает нам пять гектаров нашей же земли?
Но Амелия уже оценила мое предложение. И как же она развеселилась!
- Юрген Зибуш, это твой шедевр. Ты поистине неповторим!
Я по-прежнему был посмешищем-из числа тех шутов поневоле, что с важным видом всегда попадают пальцем в небо, - оттого она и смеялась так безудержно!
А теперь ступайте! - вмешалась наконец мать и подтолкнула меня в плечо не сильно, но вполне ощутимо.
Это подействовало.
Хильнср сразу же открутил тормоз. Ему явно нравилось вертеть этот тормоз он как бы давал ему власть над событиями: хочешь, подгонишь, хочешь, остановишь. Амелия умолкла.
Мы с ней вновь встретились взглядами, И в глазах у нее не было уже ни следа недавней веселости. Она посерьезнела, даже помрачнела. И вид у нее был как на похоронах.
Нельзя тебе здесь оставаться, - сказала она.
И я уже встрепенулся-значит, мне надо ехать с ней. Но тут Хильнер встал. Повернувшись к нам, он с силой пнул меня сапогом в грудь. Я вывалился из коляски, а он рванул с места и погнал лошадей.
Я скатился в кювет. И, едва придя в себя, подумал: а ведь верно, это же их землю мы поделили. Не кнгпи и не голубоватую дымку над вершинами лиственниц, а землю.
Я как-то совсем упустил это из виду.
Я еще успел заметить, как рука графини с силой опустилась на спину Хильпера:
"Побыстрее, ну побыстрее же!"
Амелия вновь оцепенело покачивалась в коляске, как неживая, и глядела на меня уже издалека...
Придя домой, я застал мать в хлопотах.
Она сложила в бельевую корзину все найти горшки и кастрюли и, увидев меня, крикнула:
- Ну-ка, берись! Мы переезжаем в пастуший дом.
В этом ломике, у самой дороги на Зипе, и комнат было больше, и кухня куда просторнее.
- Я никуда не поеду, - сказал я и уселся в углу.
Мать испугалась:
- Разве ты не хочешь жить с нами?
- С кем это "с нами"?
Она сняла с головы платок - значит, собирается с духом, чтобы что-то объявить или объяснить.
- Швофке, - только и сказала мать.
Я сплюнул.
С тех пор как Швофке делил помещичью землю, его уже почти никто по фамилии не звал. Швофке звали тихого, неразговорчивого работника, который пас овец и однажды ушел из деревни в лес.
- Его уже никто не зовет Швофке! - съязвил я.
- А как же? - робко спросила мать.
Бандолин, вот как! Бандолин - вдовий угодник!
С таким, как он, я не желаю жить под одной крышей.
Лучше останусь один в старом бараке.
7
Я еще не хотел умирать. Два часовых, стороживших меня в приемной комендатуры, непрерывно бросали семечки подсолнуха себе в рот: щелчок-и шелуха вылетала. У одного из них, молодого и прыщеватого, пухлые губы были уже сплошь облеплены этой шелухой. И когда он тыльной стороной ладони проводил по губам, было неясно, что он вытирал - рот или руку. Он достал из кармана и протянул мне целую пригоршню семечек - так много, что их лучше было бы высыпать в какую-нибудь посудину. Но ее не было, поэтому я сложил ладони лодочкой, поднес щедрый дар к лицу, вытянул губы, втянул в рот семечко и попробовал его разгрызть, чтобы не обидеть дарителя. Я еще не хотел умирать.
Мое представление о красноармейцах - до сих пор я видел лишь нескольких танкистов, падавших с ног от усталости, - мало-помалу начало сводиться к следующему: все они каждое утро являются в помещение, доверху забитое семечками, где каждому из них выдают автомат, сто патронов и полмешка семечек - в брюках имелись специально для них глубокие карманы. Портные любого народа учитывают вкусы и пристрастия своих земляков. Я решился попробовать семечек только потому, что колени у меня дрожали.
И мне во что бы то ни стало хотелось эту дрожь унять.
