— А как же, — спросил он, хотя знал ответ, — как же вот эти вот все… огромные затраты энергии? Якобы после каждой отправки возникала Волна, якобы каждая транспортировка требовала включения всех станций…
— Да чушь все, — спокойно сказал Перси. — Волна, конечно, возникала, только это была совсем не та Волна. Это ерунда была, а не Волна, ее элементарно поглощали харибды. А насчет всей энергии — на одну отправку местных аккумуляторов хватит, а другие меня, если честно, мало интересуют.
— Но мы-то все тут выживем? Или вы высосете сейчас из планеты весь ток?
— Да ну что вы. Это же установки второго типа. Работают на чистой биоэнергии. Грубо говоря, на температуре тела.
Горбовский представил ужасное: вот он сейчас запустит Перси, а весь ток на Радуге вырубится, и он не сможет выйти из подвала, не сработает кодовый замок, отключится все электричество, и он не сможет даже подать сигнал, окажется замурован тут. И еще он понял, что впервые в жизни не разбирается в логике Перси. Если допустить хоть на долю процента, что все сработает, — он все-таки полетел бы на Землю, вопреки всему. Значит, Перси знал и чувствовал больше, чем он сам; что-то он такое понимал, до чего Горбовский не доходил, или весь свет ему застила тоска по Земле, по матери, по вещам, которых он толком не помнил, но они привязывали его крепче любой цепи. А у Перси был отец, это он знал точно. У Перси была полная семья и два брака, один формально продолжался до сих пор. Перси пожил достаточно, чтобы испытывать стойкое отвращение к жизни. Теперь он уцепился за возможность все изменить раз и навсегда, обнулить прошлое. На то она и нуль-Т, чтобы все обнулять. Но как же паршиво все обернется на Земле, если можно так не хотеть туда вернуться. У Горбовского были, конечно, определенные догадки. Он потому и старался проводить как можно больше времени в экспедициях, что на Земле все заворачивало не совсем туда; самые умные — прогрессоры и десантники — эвакуировались раньше времени. И все-таки самый дальний отъезд нужен был ему для того, чтобы вернуться; он не представлял, как это — не вернуться. Оказывается, все это время рядом с ним летал человек, который отлично это воображал и даже, может быть, отрепетировал.
— Ну, поеду я, — сказал Перси.
— Спокойной плазмы.
— Смешно, — усмехнулся Перси. — И вам не хворать. Когда я махну, нажмите здесь, — и он показал на малозаметную кнопку в стене.
Дальнейшее показалось Горбовскому сном, скорее приятным, чем кошмарным. Перси сел в кресло, пристегнулся и махнул. Горбовский, не колеблясь, нажал на кнопку — в конце концов, каждый выбирает по себе, этому учили в третьем классе, — и свет в кабине изменился, стал опалесцирующим, после чего от Перси Диксона довольно быстро остались одни глаза. Все остальное растаяло, контуры задрожали и унеслись, а глаза остались на прежнем месте и смотрели на Горбовского. В «Человеке-невидимке», вспомнил он, тоже последними оставались глаза.
— Ну ладно вам, Перси, — сказал Горбовский не очень уверенно. — Хорош меня пугать.
После этого — он мог бы поклясться — один глаз ему подмигнул, и кабина опустела окончательно.
— Дай Бог, чтобы там никакой мухи не было, — вслух сказал Горбовский. — Или зерноедки.
Он поднялся в столовую, особенно мрачную и пустынную в этот час — невыносимей всего было видеть плакатики «Тщательно пережевывая, ты способствуешь!» и «Когда я ем, завидно всем», — и вышел на снег. Единственный фонарь около столовой светил тускло-желтым, и кое-что на снегу привлекло внимание Горбовского. Вот этого он еще не видел.
На Радуге никогда не было снега, а потому не видали и следов; человеческая деятельность оставляет след в виде конструкций либо руин, но не всем же строить и разрушать, некоторые просто передвигаются. На снегу под фонарем явно кто-то резвился, танцевал для незримого зрителя.
Ох, это был странный танец. Никому лучше не видеть такой танец. На снегу оставались полосы, словно кого-то тащили, — такие полосы бывают на ментаграмме, фиксирующей припадок безумия; глубокие точки, словно кто-то топал отдельной конечностью — может быть, единственной уцелевшей; дальше кто-то, видимо, пускался вприсядку. Вероятно, танец этот в знак своего ликования исполняли на опустевшей планете когдатошние ее обитатели, обыватели, давным-давно загнанные в норы, и следы этого танца оставались на снегу, а так-то, может, самонадеянные земляне раньше заметили бы, что по ночам тут кто-то вылезает и смотрит, не пора ли еще. Но было еще не пора, а главное, не было снега; и тогда они осторожнее лезли наружу, понимая, что не пришло еще их время. Самое же страшное они спляшут, когда и снег сойдет, и когда тут будут пески. Они всех пересидят там, под землей, и доживут до песка; и тогда настоящие хозяева скажут им: можно. Ваше теперь время. Вот тогда здесь будут следы так следы — ползучее ликование ползучих, адские подскоки приплюснутых, безмолвное торжество возбужденных осужденных побежденных. 11.
