Вскоре «Сауди Хасинта» вышла из Бристоля. Ветер быстро надул паруса каравеллы и погнал ее против сильного течения пролива. Альюмет заверил Джоджонаха, что плавание будет удачным: ветры дуют с юга, ничем не предвещая шторм, и чем дальше, тем Мазур-Делавал становится шире, а сила течения ослабевает.
Большую часть дня магистр провел в своей каюте. Он спал, набираясь сил, которые, как чувствовал Джоджонах, скоро ему понадобятся. Потом он ненадолго проснулся и дружеским жестом предложил Мэтью сыграть в кости, убедив мальчика, что капитан не станет возражать, если юнга немного передохнет от тягот службы.
Жаль, что мальчик не говорил и даже не смеялся, играя с ним в кости. Джоджонаха интересовало, откуда он и как в столь нежном возрасте оказался на корабле.
Впрочем, магистр и так знал ответ. Скорее всего, родители-бедняки продали мальчишку. Джоджонах даже вздрогнул от этой мысли. Но ведь именно так и появлялись юнги на многих кораблях. Джоджонах лишь надеялся, что Альюмет не купил мальчика. Капитан называл себя верующим, а верующий человек не позволит себе подобного.
Ночью пошел мелкий дождь, но ничто не мешало бегу «Сауди Хасинты». Команда была опытной и знала каждый изгиб пролива. Корабль плавно скользил по воде. Нос разрезал волны, и пенные брызги светились в лунном сиянии. И в эту ночь, когда прекратился дождь, магистр Джоджонах, стоя у палубного ограждения, в полной мере принял истины, рождавшиеся у него в сердце. Он стоял один, во тьме. В лицо ударяли долетавшие на палубу брызги. Где-то на берегу раздавались крики ночных зверей. В парусах шелестел ветер. И вдруг Джоджонах почувствовал, что его жизненное плавание становится яснее.
Словно сам Эвелин находился с ним сейчас, паря над ним и напоминая слова обета — не те, привычно произносимые три слова, но стоящий за ними смысл, направлявший всю жизнь Абеликанского ордена.
Джоджонах провел на палубе всю ночь и отправился спать уже на рассвете, предварительно уговорив заспанного Мэтью принести ему поесть.
Он проснулся лишь к обеду, который и разделил с капитаном Альюметом. Тот сообщил, что ранним утром они подойдут к Палмарису.
— Наверное, вам не захочется опять простоять на палубе всю ночь, — с улыбкой сказал капитан. — Утром вы сойдете на берег, и если не выспитесь, какой же из вас путешественник?
Однако вечером капитан Альюмет снова застал Джоджонаха на том же месте. Глаза магистра смотрели в темноту, а внутренний взор был обращен в сердце.
— А вы — мыслящий человек, — сказал капитан, подходя к нему. — Мне это нравится.
— Ты говоришь так только потому, что я стою здесь один? — спросил Джоджонах. — Я ведь могу просто стоять и ни о чем не думать.
— Только не возле этого ограждения, — возразил капитан, вставая рядом с магистром. — Мне знакомо возвышенное состояние, которое появляется, когда здесь стоишь.
— Откуда у тебя Мэтью? — вдруг спросил Джоджонах, произнеся слова раньше, чем подумал о них.
Удивленный Альюмет искоса поглядел на него. Потом перевел взгляд на белую пену разлетающихся брызг и улыбнулся.
— Вам очень не по душе мысль, что я, человек, принадлежащий к вашей церкви, мог купить мальчика у родителей, — сказал проницательный капитан. — Однако именно так и обстояло дело, — добавил он, выпрямляясь и пристально глядя на магистра.
Джоджонах отвел глаза.
— Этот мальчишка — из семьи нищих, что жили возле Сент-Гвендолин и кормились объедками со стола ваших абеликанских братьев, — продолжал капитан, и тон его голоса становился все мрачнее и суровее.
Теперь уже Джоджонах сердито взглянул на Альюмета.
— Между прочим, это та самая церковь, в которую пришел и ты, — сказал он.
— Но это не значит, что я соглашаюсь со всеми теми, кто нынче распространяет ее учение, — спокойно ответил Альюмет. — А кто касается Мэтью, да, я купил его, причем за хорошую цену, потому что он мне — как сын. Мальчишка постоянно крутился в порту, точнее, всякий раз, когда ему удавалось сбежать от своего злобного папаши. Мэтью не было еще и семи лет, а его спина хорошо знала, что такое отцовские побои. Этот мерзавец лупил его без всякого повода. Вот я и купил мальчишку, взял на корабль и стал учить достойному ремеслу.
— Тяжкая у него жизнь, — заметил Джоджонах, но в его голосе уже не звучало ни упрека, ни враждебности.
— Это верно, — согласился бехренец. — Одним жизнь моряка по нраву, другие ее ненавидят. Когда Мэтью подрастет и начнет разбираться, что к чему, пусть сам решает. Если к тому времени он, как и я, полюбит море, что ж, тогда лучшего выбора, чем остаться на корабле, и не придумаешь. Я надеюсь, что он останется со мной. «Сауди Хасинта» явно переживет меня. Я буду только счастлив, если Мэтью продолжит мое дело.
Альюмет повернулся к магистру и замолчал, дожидаясь, пока Джоджонах взглянет ему в глаза.
— А если окажется, что запах моря и шторма ему не по душе, пусть идет своей дорогой, — искренне сказал капитан. — И какой бы путь в жизни он ни выбрал, я позабочусь, чтобы Мэтью начал его по-доброму. Даю вам честное слово, магистр Джоджонах.
