И все же хочется думать, что наши неосторожности по отношению к большому земному телу, которые привели планетный организм на грань космической лихорадки, объясняются тем, что сознание, совсем недавно дарованное человеку эволюцией, пока еще несовершенно и только поэтому неудовлетворительно выполняет свою функцию в большом единстве.
Мы не отдавали себе отчета в девиациях нашего интеллекта. Кажется, теперь начинаем их видеть. Тогда возможно начало новой фазы развития. Для сознания. Для человека. Для организма Земля.
Древние голоса шушукаются в траве, — траве, что обеспечила наше существование и что покроет нас, когда только ветер будет свистеть в ржавых конструкциях пустых высотных скелетов, окаменелостей наших стараний.
Я слышу эти голоса, но язык их понимаю лишь частично.
А ведь они живут и во мне. Сам того не зная, я говорю с их интонациями. И если язык их мне непонятен, это потому, что не могу постичь чего-то внутри меня самого.
С приходом темноты голоса травы звучат отчетливее. Одновременно космос становится глубже. Нередко часы темноты более, чем дневные, обостряют видение.
Над этим плато, соседствующим с пустыней, с небывалой четкостью вырисовываются созвездия. Одни старше нашей планеты, другие моложе; вон там Плеяды, что начали конденсироваться из газового облака, когда разделилось племя приматов и в гондванском лесу намечалось развитие ветви с задатками будущего человека; вон там Волосы Вереники, которые начали укладываться в пряди в то время, когда из заводей у берегов земного континента вылезла на сушу кистеперая рыба. Кажется, что ночная ясность позволяет проникнуть через сверкающие решетки далеко-далеко в бесконечность.
Но ведь и там те же преграды, что внутри меня самого.
Во всех наших исканиях, доискиваемся ли мы нашего земного или космического происхождения, в конечном счете мы ищем самих себя, ищем чего-то, что может объяснить и придать смысл быстролетному существованию каждого «я».
Наш недуг — узость нашего кругозора, наша вдохновляющая задача — суметь раздвинуть его границы.
Сами рамки земного времени ограничивают перспективы. Наш поиск приблизил к нам прошлое. Тем самым мы приблизились к самим себе. И все же перспектива сужается фрагментарностью наших познаний и склонностью смотреть на прошлое современными глазами, по сути превращая всю историю в современную историю.
И насколько уже та щель во времени, что приоткрывается взгляду, когда мы поднимаем глаза от земли, к которой привязаны наши тела!
Мифы и предполагаемые истины, в которые человек облекал то, что ему виделось через эту узкую щель, носили печать специфических предпосылок каждой эпохи. Их приходилось оставлять на обочине, когда поиск расширял границы. Приуроченной к своему времени была армия звероголовых нильских богов, приурочен бог, коего Запад заимствовал у восточного пастушеского народа, преобразовал для своих целей и убеждал затем темнокожие народы поклоняться ему. Приурочены Нгаи и Рува. И приурочены каждая к своему времени константы статической картины мира: плоская Земля округлилась, механистический мир Ньютона обрел кривизну, неделимый атом был расщеплен.
На долю нашего поколения выпало увидеть, как поле зрения расширилось больше, чем когда-либо за всю прошедшую историю человека. Следопыты науки широким фронтом идут вперед. Подобно тому как поиски пращуров человека из занятия одних лишь палеонтологов стали делом комплекса наук, так и за астрономами в космос входят новые исследователи: астрофизики, астрохимики, астробиологи. Коллективными усилиями людей складывается новая картина мира.
Результаты, по видимости, противоречивы. Вселенная в одно и то же время приблизилась и отдалилась. Приблизилась потому, что мы осознали, как сильно окружающий космос воздействует на нас, удалилась, потому что вселенная ширится в бесконечности, которую трудно объять нашей ограниченной в пространстве мысли.
Мы добыли ряд знаний о внешней природе, недоступных прежним поколениям. Мы достаточно уверенно знаем, как совершается круговорот воды, как образуется и расточается почва, с большой точностью умеем вычислять период распада атомов и орбиты планет. Мы не знаем структуры материи, но наши гипотезы позволяют нам имитировать солнечные процессы и прелюдию того, что мы называем жизнью.
Однако с каждым новым открытием, ломающим прежнюю картину мира, открываются новые неясности и многозначности. Зная, сколько прежних миротолкований возникало и гасло, мы должны постоянно сомневаться в окончательности наших собственных объяснений. Мы иначе, нежели прежние поколения, сознаем, что наши модели бытия — артефакты, которые придется препроводить в те слои, где собираются умственные окаменелости по мере того, как растет дальность действия наших мыслей и приборов.
Завтрашние предполагаемые истины могут оказаться такими же далекими от сегодняшних, как сегодняшние от той поры, когда считалось ересью сомневаться, что Земля есть средоточие вселенной.
