– Господин Десаи, вам очень выгодно именно сейчас напомнить людям о моём весьма неосторожном шаге, продиктованном исключительно желанием спасти умирающих от голода. Признаюсь, что поступила неверно, решив пренебречь вековыми традициями Индии. Но цель была благородной.
Кальпане пришлось всё-таки остановиться и продолжить разговор. В противном случае неуважение к старику могло сослужить плохую службу не только ей, но и Индире, и всей партии. Возможно, Морарджи как раз этого и добивался.
– Но, в то же время, вы прекрасно понимаете, что голод и безработицу ликвидировать за эти годы было нереально. Я не снимаю вины с руководства Конгресса, но наводнения, засухи и прочие стихийные бедствия ему неподвластны. На протяжении столетий копились проблемы страны, а мы должны каким-то невероятным, волшебным образом разрешить их за тридцать лет! Мы не умеем колдовать, Морарджи! Мы – люди, а не маги и не боги. Пройдёт совсем немного времени, и ваши нынешние избиратели убедятся, что и вы не обладаете сверхъестественной силой. Не можете из воздуха добыть для них кров и пишу.
Кальпана видела, что старик уже не улыбается, а смотрит на неё колючими, злыми глазами. Высохшие его губы скривились в зловещей, какой-то змеиной усмешке.
– Вы не задержитесь на посту премьер-министра, даже если и займёте его после этих выборов. Сейчас для наших противников главное – отстранить от власти Конгресс, лично Индиру Ганди. А там, заменив её вами, промежуточной, номинальной фигурой, постараться закрепить свой успех. И от того, удастся ли им проделать это до тех пор, как настроения в народе изменятся, зависит, кто победит – мы или вы, вернее, ваши хозяева. Только не нужно уверять меня, что вы – самостоятельная величина. Партия ваша – лишь сборище выброшенных из других течений неудачливых искателей славы. И я, со своей стороны, сделаю всё, чтобы Конгресс вернулся к власти, если потеряет её сейчас. И никогда, слышите, никогда, ни при каких обстоятельствах не предам Индиру, даже если мне придётся из-за этого умереть. Моя жизнь принадлежит ей как дочери и внучке тех, кто единственный дал мне приют после того, как меня едва не сожгли заживо на погребальном костре мужа. От меня, десятилетней девочки, все шарахались, как от зачумлённой. И только семья Неру не испугалась принять меня, потому что эти люди всегда осуждали ранние браки и варварские обряды. Больше я вам ничего сказать не могу, господин Десаи. Мне нужно срочно уехать домой, с вашего позволения!
Кальпана на сей раз сделала жест «намастэ», сложив руки домиком у груди и слегка наклонив голову.
Морарджи Десаи молча проделал то же самое, резко повернулся и заспешил обратно на галерею – старый, сгорбленный, совсем не уверенный в своём успехе. Водитель распахнул перед Кальпаной дверцу автомобиля, и она, не взглянув вслед Морарджи, легко скользнула на заднее сидение, подобрав подол сари. Дверца захлопнулась. Кальпана взглянула на часы – до начала приёма оставалось пятьдесят минут, и нужно было поторопиться.
– Ма, я уверен, что всё обойдётся!
Сурендранат Бхандари, невысокий, худощавый, в роговых очках с толстыми стёклами, одетый этим мартовским вечером в элегантный европейский костюм песочного цвета, гладил по руке сидящую в бамбуковой качалке Кальпану.
– Неужели так просто можно забыть, что сделал Конгресс для народа, для страны? Родная, успокойся…
Кальпана молча гладила сына по голове, как бывало в детстве и вспоминала Индиру – в домотканом сари, с кашмирской шалью на плечах, с алой розой на груди. В тот день, одиннадцать лет назад, она победила на выборах премьер-министра неистового Морарджи Десаи. Когда после окончания подсчёта голосов министр по парламентским делам вышел в зал, кто-то из депутатов крикнул, не в силах более терпеть неизвестность: «Мальчик или девочка?!» «Девочка», – с улыбкой ответил господин Синха, и Кальпана тогда сама чуть не умерла от счастья. Поняла, что и такое бывает…
Весенняя жара не спасала. Кальпану трясло, зубы стучали. Она выпила уже несколько чашек крепкого чая с молоком и мёдом, но жажда не проходила, и тепло не возвращалось в тело. Сын крепко прижал её к себе.
– Ма, я жизнь бы отдал за то, чтобы ты была счастлива!..
– Сурен, замолчи! – Кальпана вздрогнула. – Неужели ты думаешь, что в этом случае я смогу быть счастливой?..
– Прости. – Сын покачал мать в кресле, как ребёнка. – Знай одно, ма, – что бы ни случилось, мы будем рядом с тобой.
– Я в этом не сомневаюсь, родной.
Кальпана глубоко, по правилам, дышала, массировала пальцами виски и переносицу, пыталась воскресить в душе ту давнюю радость, но никак не могла. Предчувствие беды мешало сконцентрировать волю, и Кальпане казалось, что рассудок мутится.
