Что тут скажешь! Конечно, сыграло свою роль и то воспитание, которое некоторые получили в детстве в определенных околоцерковных кругах. Вот уже много лет у меня из памяти не выходит такой случай. В одном Доме ребенка несли послушание сестер милосердия девушки из одного христианского сестричества, в котором давали обет не выходить замуж. Как-то один малыш заболел, и ему понадобилось сделать обследование, связанное с радиационным облучением. Врач попросил сестер прийти ему помочь, однако ни одна из сестричества даже не пошелохнулась — побоялись радиации. Но начнем с того, что раз они дали обет не выходить замуж, то вопрос вообще не требовал обсуждения. Если бы они собирались замуж, то еще ладно, страх был бы как-то оправдан. Но ведь они были людьми духовными, и поэтому им следовало проявить жертвенность даже в том случае, если бы они собирались создавать семьи. Было бы [духовно] правильно, если бы эти сестры поругались, отстаивая свое право пожертвовать собой. Но тогда дело кончилось тем, что на помощь врачу поспешила другая медсестра — не из сестричества. Эта девушка не только не жила жизнью духовной, но и собиралась замуж, однако ей стало жаль малыша.
И хуже всего то, что таких людей не мучает совесть за подобное, поскольку они говорят: "Все это [самопожертвование] не для нас. Мы живем для духовных занятий". У них может даже возникнуть и такой помысл: "Ну что же: кому-то по душе жертвовать собой, а мне вот больше нравится спокойная безмятежная жизнь...." Иногда они даже могут осуждать того, кто приносит себя в жертву, и говорить, что он не достиг духовного состояния. Но Христос почивает там, где благородство и великодушие, там, где дух жертвенности, неброскость и желание оставаться в безвестности.
—
— Да, конечно! Но, знаете, я заметил, что многие духовные люди взрастили в себе мирское мудрование. Они создали свое собственное мирское "евангелие" — "евангелие", сшитое по их меркам. "Христианин, — говорят такие люди, — должен иметь чувство собственного достоинства, ему нельзя ударить в грязь лицом, нельзя показаться дурачком". То есть такие люди ко всему относятся с мирской логикой и правдой. "Я имею на это право! — говорит такой человек. — Я его не обижаю и не хочу, чтобы он обижал меня!" И при этом помысл успокаивает его тем, что он прав. В таком человеке видны все проявления правды мирской. Любочестия у него нет, жертвенности у него нет — ничего у него нет. Он создал свое собственное "евангелие" и не имеет с Богом ни малейшего родства. Э, ну так разве может его после всего этого осенить Божественная Благодать?
Когда я служил в армии, один радист с военного аэродрома приходил к нам в часть за позывными [ 2 ], и мы с ним общались. В миру он получил богословское образование, а в части даже произносил [перед сослуживцами] проповеди. Однако все звали его "Иезуит" [ 3 ], потому что он не только ни в чем не жертвовал собой, но не хотел просто помочь другому даже малостью. Иногда я его просил: "Ты ведь все равно идешь на аэродром, будь добр, захвати вот эти позывные для такого-то радиста". Но он ни в какую не соглашался. "Нет, — говорил, — я ходил за своими позывными, а он пусть идет за своими". Он успокаивал свой помысл тем, что не поступает в отношении другого несправедливо. Но ведь Христос говорит, что надо идти с кем-то два поприща, если тебя не просто просят, но и принуждают к тому, чтобы пройти одно [ 4 ]. Он не говорит: "Если кто-то просто попросит у тебя рубашку, то отдай ему и верхнюю одежду", но заповедует: "Кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, то отдай ему и верхнюю одежду" [ 5 ]. Христос дает нам такую заповедь, а человек, считающий себя духовным, говорит: "Я сходил за своими, а он пусть идет за своими"? То есть он все равно что говорит: "Нашли дурачка! Меня просят об одной версте, а я что, должен идти целых две?" Ну так что же, как после этого Благодать Божия приблизится к такому человеку? А вот если кто-то [действительно] применяет к себе эту евангельскую заповедь и, в то время как его принуждают пройти одно поприще, идет больше, то потом начинает работать Христос. И тот, кто заставлял этого человека идти [вместе с ним], духовно изменяется и с удивлением чешет в затылке: "Ну, — говорит, — дела! Я-то его припряг только на одну версту, а он гляди в какую даль унесся! Вот это доброта!"
