— Тот, кто занимается самооправданием, все же не лишен и внутреннего обличения [голоса совести], не бесчувственен. А раз человек не бесчувственен, то ему становится больно за свой греховный проступок, и потом к нему приходит божественное утешение. Но тот, кто исказил свою совесть, доходит до бесчувствия. Такой человек хвалится преступлением, которое совершил. Мне приходилось видеть людей, которые рассказывали о совершенных ими преступлениях так, словно хвалились подвигами. Ведь если кто-то изощрит свою искаженную совесть, то это уже не просто очерствение, это кое-что похлеще. Однажды, когда я жил в монастыре Стомион в Конице [ 1 ], туда пришел один мужчина и сказал: "Я хочу поисповедоваться". — "Я не священник", — стал отказываться я, но он продолжал настаивать: "Нет, хочу рассказать об этом тебе". Рядом с нами оказалось несколько женщин, пришедших в обитель поклониться святыне. "Вам лучше уйти", — сказал им я. "Ничего, пусть посидят, послушают", — разрешил мужчина и начал рассказывать о своих молодых годах: "В молодости меня отдали учиться сапожному ремеслу, но, сидя днем в мастерской, я все время дремал, клевал носом. Спросишь, почему? Да потому, что ночами вместе с такими же отчаянными парнями я ходил воровать. У нас в уезде становой пристав был малый не промах. Он нам так говорил: "Ну, молодцы: ночь темней — вору прибыльней. Мне нужны два барана. Остальное ваше — сколько унесете". Ну, раз такое дело, то шли мы, как говорится, по христианским домам. Снимал я свою бурочку, первым делом псам — хлыстом по морде с плеча, а хлыст у меня был хороший, кизиловый, потом заходили мы в загон, отбирали двух баранов и овец, сколько было по силам. Барашки — господину становому, овец в нашу овчарню прятали, а потом без промедления становой — что бы ты думал? — сажал нас в кутузку! Но ты послушай дальше! Хозяева, которые видали ночью, как мы у них воровали, спозаранку спешили в участок к становому и говорили: "Такой-то и такой-то нас обокрали!" — "Как так: "такой-то и такой-то"? Они оба сидят в каталажке! Клевету на людей пришли наводить?" И давай их лупцевать — охаживать!.. Но вот какой я тебе расскажу случай: пришли мы однажды к отаре и видим: сторож, молодой еще влашенок [ 2 ], но здоровый как бык, и с ним его отец. "Как подойти к отаре? — говорят мне товарищи. — Ведь они нас разбросают, как спички!". Спички, говоришь? А ну-ка… Снимаю я с плеча обрез, ловлю влашеночка в прицел, и — пук! — готово дело, завалился родимый... Папашу его я веревками примотал к одной груше... Ну, я тебе скажу, мы там и набрали добра!". И обо всем этом он рассказывал как о подвигах, со смехом! Видишь, до чего доводит человека искаженная совесть?
А один мой знакомый полицейский, служивший в Конвойном Управлении, не переставая, плакал, потому что преступник, которого ему пришлось конвоировать из одной тюрьмы в другую, за множество преступлений был приговорен военным трибуналом к высшей мере наказания и расстрелян. Полицейский начал разыскивать родственников расстрелянного, кое-кого отыскал и попросил у них прощения. Но один из родственников преступника, живший в Америке, прислал ему такой ответ: "Да его давным-давно надо было расстрелять, ведь столько людей осталось бы в живых!"
Видите, какая [огромная] разница между состоянием полицейского и того человека, о котором я рассказал вам раньше? Первый по долгу службы просто отконвоировал в тюрьму злодея и считал себя виновным [в его смерти]. А второй рассказывал о совершенных им преступлениях, словно о подвигах, и хвалился ими!
Коница — городок в Западной Греции, где прошли детские и юношеские годы Старца Паисия. — Прим. пер. ^
Влахи — балканская народность, проживающая в горных районах Греции и разговаривающая на романском диалекте. — Прим. пер. ^
Духовная борьба
Часть третья. О грехе и покаянии
Глава вторая. О том, что необходимо попечение о совести
Ложное не приносит человеку покоя
—
