Однажды, когда уже очень приставал ко мне Мартин, требуя, чтобы мы шли к их попу, я сказала ему: к какому ты попу посылаешь нас? к Ивашке Дрыману? Да ведь он два года тому назад пастухом был, деревенских свиней пас! Племянник рассердился на меня, и так стал хулить и порицать св. церковь и наших пастырей, что даже страшно слушать было. Только, бывало, когда уйдет он на сторону в заработки, мы с сестрой и жили спокойно, не слыша хулы и ругательств на церковь. А как возвратится, так и принимается опять за свое. Не раз грозил нам и хлеба-то не дать, и из дома-то выгнать – по миру побираться. Мы все переносили, уповая на Бога. Вот и на этот раз как беде-то случиться, пришел Мартин к сенокосу, и давай нападать на нас с сестрою. А дня за два до несчастия, почему-то особенно привязался ко мне и стал требовать, чтобы немедленно переходила я в старую веру. «Ведь и ты только одна не соглашаешься! – говорил он. Тетка (другая сестра – девица) и давно бы перешла. Это ты ее удерживаешь! – Ни я, ни сестра не перейдем в вашу веру, – сказала я, – не отступим от св. церкви! Если тебе нравится твоя вера, ты и оставайся в ней; а мы останемся православными». Тут покойный племянник так озлился на меня, что стал ругать самыми неподобными словами. Потом и говорит: «помни же ты, окаянная еретеница! Когда ты издохнешь, то хоронить тебя не буду, а, как собаку, привяжу к хвосту моего серого коня, выволоку вон из деревни, хлестну кнутом из всей силы – пусть серый размычет твои старые кости по чистому полю! Непременно так сделаю!»
Я заплакала и сказала племяннику: «напрасно ты, Мартинушка, на меня ругаешься и говоришь такие слова! Не прогневи, друг мой. Бога! Что ты угрожаешь мне – размыкать по чистому полю мои старые кости? над мертвой, что угодно, можно сделать, лишь бы душа не погибла… Вот я чего боюсь! А слыхала я от старых людей в такие слова: не рой людям ямы: сам попадешь! Не накличь и ты, Мартинушка, на свою голову беды… И вот что же случилось, спустя каких-нибудь два-три дня после этого? Не явно ли Господь наказал хулителя святой Своей церкви? Племянник грозил привязать меня мертвую к хвосту своей лошади в поругание святой церкви, в которой я желаю скончать жизнь мою, а сам живого себя привязал к той же лошади и погиб такою ужасною смертию!…»
Да послужит рассказанное здесь ужасное событие назидательным уроком для тех неразумных ревнителей мнимой старины, которые нередко свою ревность доводят до непростительной дерзости, хуляще в них же неразумеют (2 Петр. II, 12), и всеми мерами стараются совращать православных в свой душепагубный раскол. (Из «Братск. Слова» 1886 г. № 16).
