– Тогда может я тебя буду ждать на выходе, когда ты домой пойдешь? – обращаюсь я лично к ней, предпочитая персональную битву двух генералов, а не массовое кровопролитие наших войск.
– А зачем это тебе?
– Ну мало ли. Времена сейчас смутные. А вы девушки симпатичные, вдруг какой маниак на вас засмотрится, на меха захочет порезать.
– Ты сам на меня как маньяк смотришь.
– Хм-м… поговаривают, женщины от моего взгляда могут забеременеть.
– Надеюсь, у меня всё рассосётся.
– А во сколько это примерно будет? Ну, в смысле во сколько вас примерно ждать.
– Ну-у… часов в 5–6 утра.
– Хоккей… Вот здесь же и буду стоять! В 4 утра! На этом самом месте! Как солдатик оловянный! – начинаю я заводиться на весь продажный бабий род и тыкать указательным пальцем в асфальт у себя под ногами.
– Стой… – уже погрустневшим голосом лепечет она, не ожидая такого романтизма в такой нелепой оболочке.
Я тихонько подбираюсь к ней вплотную и осторожненько так поправляю ей пальцем сбившуюся на бок чёлку. Опять влюбляюсь, ёшть…
– Ну, до встречи на заре… что ли…
Тут же разворачиваюсь к ней спиной, точно Железный Дровосек на своих промасленных шарнирах. Уверенной походкой гарлемского сутенёра, только что давшего втык своей подопечной, шагаю прочь. Пройдя метров 50 оборачиваюсь и вижу, как моя победоносная армия ещё пытается вести переговоры с поверженной стороной.
«Бильярдо, мля. Никитос! Вы скоро там?» – кричу я им. Но, похоже, придётся вернуться. Вот тупоголовые! Не дадут мне эффектно покинуть поле боя. Бестолочи. Её же как раз это и завело – мой показной похеризм. И мне проверка на вшивость: приду не приду? Фрейда на вас нет. Это ж тонкая чуйств работа, а не пипиську в клозете дёргать.
– Ну, девушки, это нонсе-е-енс какой-то. Пожалейте молодого человек-а-а-а. Ну куда он пойдёт в 4 утра?! Давайте, правда, лучше пойдём пива попьё-о-ом… – жалестно так, как профессиональная деревенская кликуша, всё ещё ноет Биль, когда я подхожу.
Мда-а-… этого раздолбая не очень устраивает перспектива волочить свой хилый задик куда-то, да ещё и в такую рань. Ему даже бутерброды за обедом мать маслом намазывает. Сам свидетелем был. Только белу рученьку с хлебушком от стола протянет – матушка тут как тут. Хочешь, сыночек, с сырком, хошь – с сервелатом. А всё потому, что наш Биль безотцовщина.
Болезный уже ощерился, предвкушая скорый халявный алкоголь. Галька, как особа более простодушная, лезет в сумочку за кошельком – скидываться. Сейчас вот-вот рухнет громадьё моих наполеоновских планов.
Я осторожно подкрадываюсь с тыла к Машке, и непринуждёнными – точь-в-точь касаниями бабочкиных крыльев (что она аж заходится мелкой электролизной дрожью) – шекочу ей позвонки на шее. Одновременно отчитывая своих вассалов:
– Так, блин… Болезный, Биль, или мы идём, или я иду один. Что вы мне в конце концов не даёте нормально выпендриться? Я тут, блин, стараюсь, Дон Жуана из себя строю, а вы мне всю малину портите. С вами девушки не прощаюсь – ещё увидимся… – вывожу я на концовку свой праведный спич.
Звездобол Троцкий с дыркой от ледоруба в черепушке обзавидовался бы в своём тесном гробике в предместьях Мехико-Сити. Интересно, у неё в трусах хоть чутка помокрело?
***
– Ты, Тимох, ваще… сам болезный какой-то. На хера мы туда пойдём в 4 утра, а? И не выйдут они, они ж просто прикалывались. Сбегут, как те в горсаду, а ты и повёлся. Пойдёмте лучше ко мне в Южный – пожрём чего-нибудь. У меня матушка холодильник до отказа набила. Сама – на даче, – чуть не плача гундит Болезный всю обратную дорогу – на тачку денег у нас нет, а маршрутки уже не ходят.
