— Я тут работаю всего пять лет. Впрочем, подождите, сейчас поглядим.
Он вытаскивает из-под сиденья какой-то видавший виды путеводитель и долго его листает, приговаривая по временам:
— А ну-ка, проверим, а ну-ка, проверим! — Затем ткнув куда-то пальцем, торжественно возвещает: — Ага, вот! Все верно, Эдуард Аркадьевич, Орловка — это бывшее село Мамашаи.
Мамашаи. Я расстегиваю тугой ворот рубашки и, задумавшись, молчу. Затем прошу недоумевающего Толю свернуть на несколько минут в это село.
Какой же яркой бывает память у человека!.. Вот в такое же точно утро и в тот же самый день на этой дороге при выезде из села разговаривал я с генералом Стрельбицким. Страшно даже сказать, сколько лет пролетело, а кажется, что происходило это только вчера.
Старшина Лубенец был ранен в обе ноги. И ранен как раз в тот момент, когда вместе с бойцом Мельниковым собирался возвратиться по ходам сообщения с огневой назад в батарею.
Прошлой ночью нас постигла беда. Большая беда. С Микензиевых гор немцы засекли нашу огневую, расположенную в долине Бельбека, после первого же гвардейского залпа. И всю ночь 2 мая обстреливали и бомбили нас отчаянно и беспощадно. К утру батарея была почти полностью выведена из строя.
Картина вырисовывалась горькая. Сплошные воронки, искореженные рамы установок, порванные провода связи и повсюду хаотично разбросанные ящики со снарядами. Но бывают же чудеса такие — иногда для детонации снаряда достаточно даже одной, самой крохотной гранаты, а тут целую ночь батарею обстреливали и бомбили — и ни один снаряд не разорвался. Ясно было, что в ближайшие дни стрелять нам никак не придется.
Артналет мог повториться в любой момент. В целях безопасности я распорядился большинство людей отправить по ходам сообщения в тыл. Остальным же разбирать и сортировать снаряды и установки.
Старшина Лубенец с бойцом Мельниковым принесли ребятам в термосах обед. Должность у старшины хозяйственная, и бывает он на огневой не так уж часто. Поэтому, придя сюда, Лубенец, словно бы возмещая свой пробел, горячо и с удовольствием помогал хлопцам сортировать снаряды, перетаскивать рамы и восстанавливать блиндажи. Собираясь уходить, он повесил молчаливому Мельникову термос на спину и протянул кому-то из ребят пачку своей махорки. Сам старшина не курил и махру свою охотно дарил самым отчаянным курякам. И в этот момент разорвавшийся снаряд швырнул его наземь. Даже без фельдшера стало ясно видно, что перебиты обе ноги. Его приподняли. Он сел, посмотрел на свои ноги, тоскливо усмехнулся:
— Ну вот, хлопцы, и оттанцевался ваш старшина.
Затем откинулся назад и, прикрыв глаза, постепенно впал в забытье. Снять с него туго надетые щеголеватые яловые сапоги оказалось практически невозможным. Любое, даже слабое прикосновение вызывало у старшины острую боль. Он чуть приоткрывал мутные глаза и хрипло просил:
— Не троньте, не надо!
С каждым часом ему становилось все хуже… Дорога простреливалась насквозь. Но и ждать было тоже нельзя. Санинструктор Башинский с бойцами подняли носилки со старшиной и осторожно поставили их в кузов грузовика. Шофер Акулов закрыл борта. Сесть в кузов со старшиной я разрешил только Башинскому. Лишних людей не требовалось. Надежда возлагалась на то, что без груза машина проскочит дорогу быстрей. Но в пути оказалось, что это не совсем так. На дороге попадалось множество камней, рытвин и воронок. Машину трясло, и каждый толчок причинял старшине сильнейшую боль. Он глухо просил Башинского:
— Скажи Акулову, чтоб тише… Ведь не ящики же везет.
Пришлось погасить скорость, и это чуть нас не погубило. По машине открыли огонь. Несколько осколков и пуль оставили на бортах следы. Но людям все-таки повезло. Не пострадал никто.
В Мамашаях справа, через несколько домов после въезда в село, стоял медсанбат. Свернув к нему с дороги, Акулов осторожно притормозил. Я побежал внутрь, чтобы предупредить о старшине и взять с собой санитаров. А когда вернулся, то увидел возле грузовика уже знакомый армейский «виллис». Перед грозно нахмуренным генералом стоит, вытянувшись и каменно замерев, перепуганный насмерть Акулов.
Увидев меня и не дав мне отрапортовать, генерал сурово спросил:
— Ехали из Бельбекской долины?
— Так точно, товарищ командующий артиллерией! Привезли в госпиталь раненого старшину Лубенца.
Генерал неожиданно побагровел:
— Решили побравировать лихостью, лейтенант? Рискнуть собой и людьми? А известно ли вам, что по этой дороге днем проезжать нельзя? Почему не дождались ночи?
И сказав про себя: «Господи, пронеси грозу!» — я, поедая глазами начальство, четко доложил:
— Про дорогу, товарищ генерал, знаю. Батарею нашу разбили и вот ранили старшину. Он потерял много крови. До ночи было рискованно ждать.
Гнев командующего, кажется, стал проходить.
— Ждать было рискованно, а ехать не рискованно? Где тут логика, позвольте спросить?
На выручку неожиданно пришел сам Лубенец. С носилок, на которые перекладывали его санитары, он, вдруг приподняв голову, со слабой улыбкой сказал:
— Так ведь довезли же, товарищ генерал, и вроде бы даже живого.
