У Алексея болела нога. Болело не только в простреленном колене и вывихнутой лодыжке, тянуло всю ногу и даже отдавало в плечо. Доктор, проводивший осмотр, сказал, что ему крупно повезло, что не развилась инфлюэнца и ногу не отняли. А после заявил, что хотя теперь ему на балах не сверкать, карьере нога не помешает.
Алексей свернулся на жёстком матрасе в клубок и задумался. Нога была наименьшим злом. Последний разговор с полковником Яблонским прошёл тяжело. Полковник в этот раз даже не взглянул на него. Седые усы полковника потеряли былую жизнерадостность и уныло свисали на губы. Морщины и так покрывавшие всё лицо рыболовной сетью углубились. Он мрачно перебрал бумаги:
— Снова, подпоручик?
— Прошу прощения?
— А вот эти ваши игры отставить. Снова, говорю, в дуэль ввязались?
— Что? — Алексею даже в голову не приходило такое истолкование происшествия. — Нет. Мы производили дозор, когда на нас напали черкесы.
— Черкесы, значит. Поразительная у вас везучесть, подпоручик. Второй раз свирепые горцы скачут за вами, а вы шашкой отбиваете на лету пули.
Алексей покраснел, вспомнив предыдущий разговор и свою неудачную попытку соврать:
— Но это правда. Вы легко можете убедиться, спросив любого, кто нас вытаскивал. На дне ущелья лежит тело черкеса, который был застрелен ефрейтором Ивановым.
— Ефрейтор Иванов, говоришь. Ефрейтора Иванова я направлю туда, куда солнце не светит, может к чертям убираться. Ишь, что удумал. Дуэль захотел. Рожей не вышел для дуэли-то.
— Ефрейтор Иванов не сделал ничего предосудительного. Он спас меня, ваше благородие. Если бы мой отец был здесь, он бы выразил ему признательность.
Яблонский постучал пальцами по столу. Хмыкнул, удивляясь наивности молодого человека.
— Ещё один такой случай, и я не посмотрю, кто твой отец. Со службы вылетите оба, вдвоём с ефрейтором.
Алексей облегчённо выдохнул.
В плечо снова стрельнуло, и Алексей погладил колено, отвлекая боль, но легче не становилось. Воспоминания чужих слов, речей накладывались друг на друга, и он вдруг оказался лицом к лицу перед неизвестностью, которую звал братом. Алексей вернулся мыслию к разговору, который вёл с Емеленко. Точнее, это Емеленко болтал без умолку, а он молча слушал. Приходилось, так как коня, на котором он сидел, вёл именно юный прапорщик. Всё его круглое лицо ходило от эмоций:
— Алексей Кириллович, вы же такой хороший благородный человек, как вы могли связаться с ефрейтором Ивановым. Ведь у него даже морда паскудная.
Алексей открыл было рот, собираясь возразить, но прапорщик прервал его:
— Молчите. Вам сейчас нужен покой. Да и ведь не только я так говорю, послушайте других. Мерзостный человек. Да и сами судите — второй раз вас на дуэль вызвал. Колено вам прострелил, и то ему не хватило. Вовсе убить решил. Простите мне излишнюю резкость, но Иванов настоящий сукин сын, не только по происхождению.
— Он мой брат.
Емеленко прервался на полуслове и посмотрел на Алексея, не зная, что ответить на такую глупость. Даже остановился. Вздохнул:
— Эх, Алексей Кириллович, не к тому человеку вы благосклонны. Не заслужил он вашей добродетели.
Алексей испытал нестерпимое желание рассказать, что на самом деле это он причинял боль Иванову и виновен по всех его ранах, но усложнять историю про черкесов было нельзя. И с тем, что есть, она вызывала слишком много подозрений. Поэтому Алексей только сжимал из-за всех сил луку седла и думал, что когда-нибудь, когда-нибудь все узнают правду.
Павел спустил ноги с кровати. Холодные доски были даже приятны, отвлекали от поясницы, которую ломило — сказывались последствия ночи на холодных камнях. Ладно, что обошлось только поясницей. Как бы он смог кашлять при одновременной пульмонии и сломанной челюсти было страшно думать. Он схватился левой рукой за железную спинку кровати, подтянулся и с натугой поднялся. Натянул на портянки жёсткие от долгого простоя сапоги, накинул на застиранный больничный халат шинель и выполз во двор.
Вид с госпитального двора открывался замечательный. Совсем не то, что непотребный вид ефрейтора. Опухшее заросшее лицо страшно чесалось, лубки на шее лежали безобразным ошейником и натирали ключицы и мышцы плеч, с глаз только недавно ушла краснота и воспалённость. А о ломоте во всех костях и рези внизу живота уж точно хотелось забыть. То ли дело величественная пятиглавая Бештау. Острые скалы и опасные ущелья с такого расстояния казались игрой пятен света. Весьма красивой игрой, нужно заметить. Мешанина грязно-бурых, серых и чёрных цветов у подножия Бештау к вершине сменялась на серебристо-белую, благородно отливающую синевой под ясным небом палитру. Но на удивление маленькая помятая фигурка ефрейтора не выглядела неуместной на фоне подавляющих своей красотой гор. Павел отвернулся от горы. За последние годы даже самые прекрасные вершины успели опостылеть.