Павел хотел было сказать, что уж квартировавшемуся красавцу-офицеру хозяйка точно бы открыла, но решил промолчать. Гораздо важнее было следить за тем, что попадало под ноги, чтобы ни в коем случае не упасть. А местами появлялись весьма коварные участки дороги, покрытые тонкой ледяной корочкой. Алексей шёл рядом, кажется, готовясь его подхватить. Павел опустил взгляд. Он не ожидал, но его внимательные глаза сразу заметили легкую хромоту, и как Алексей сам старательно выбирал, куда ставить ногу. А ещё его поддержать собирался. За собой бы следил. Павел поправил воротник шинели, ветер лютовал.
Когда они смогли укрыться от него в комнатах, Алексей кинул вещевой мешок Павла, обязанность нести который он смог выделить у брата, на пол и с удовольствием принялся мыть руки в тёплой воде. На деле вода была не особо тёплой, не теплее комнаты, но после улицы руки блаженствовали. Согрев руки, Алексей освободил место у рукомойника Павлу, а сам сел на стул у стола и облегчённо вытянул больную ногу. После небольшой прогулки она снова начала ныть. В голове грузно ворочался как минимум добрый десяток мыслей, но как лучше начать разговор, Алексей не знал. Иногда рядом с Павлом он ощущал себя на удивлении косноязычным. Кроме Павла подобное чувство у него возникало, только когда он был вынужден вести разговор с отцом. Алексей посмотрел, как успевший умыться Павел без спроса уже привычно занял кровать, а сам в попытке занять руки подобрал бумажный лист со стола и задумчиво покрутил в ладонях. Подпись он заметил не сразу, Павел с интересом успел прикинуть, сколько это займёт у него времени.
А Алексей сел прямее и внимательно начал читать записку. Совсем он про неё утром забыл. И, судя по виду записки, забыл про неё только он. Записку явно уже читали.
Сначала при чтении с лица Алексея не сходила робкая улыбка, но потом он дошёл до постскриптума, и улыбка бесследно пропала. Он аккуратно сложил листок вчетверо.
— Ты читал?
— Да.
Алексей вздохнул.
— Это чужое письмо, Павел.
— Ага, — на кровати он успел устроится с удобством. Снял сапоги и теперь лежал на животе и немного блаженно думал, что куда-либо идти ему больше не нужно.
— Но ты его всё равно прочитал?
— Как я и сказал — да.
Момент для разговора на тему допустимости чтения чужих писем был явно не лучший, так что Алексей сдался.
— Что думаешь?
— Как ты и хотел, свадьба расстроена. Елизавета может радоваться со своим юнцом.
Алексей тяжко вздохнул.
— Елизавета Михайловна хорошая девушка, не вини её. Но с её словами по отношению тебя я не согласен.
— Хорошо.
Нужные слова всё не хотели приходить на язык Алексею, но он продолжил, желая объясниться.
— Я считаю, твоя мать должна была быть достойной женщиной, которую обманули.
Но Павел промолчал. Алексей посмотрел на него, на свою ногу, на письмо. Потянулся к письменному ящику, но не достал со стула, поэтому просто оставил записку на столешнице.
— Я мог бы сделать обращение или заявление. Касательно того, что случилось. С любым текстом, что ты напишешь.
— Нет, не мог бы. Всё успокоится со временем, пока твой отец не поднимет эту тему заново.
Павел оценил бледность лица Алексея и как тот сразу растерял все слова при упоминании об отце и опустил голову, не собираясь дальше продолжать этот разговор. Куда лучше было бы ещё подремать, во сне боль приглушалась. Но спать ему не дали и на этот раз. В дверь негромко, но требовательно постучали.
Стучащим оказалась хозяйка. Она прошла в комнату мимо открывшего ей дверь Алексея, снова комкая так, что оставались мятые складки, свой немалый фартук. Но в ее голосе не было волнения или мягкости. Только вежливая и холодная строгость, которая казалась очень неподходящей всей её округлой фигуре.
Она остановилась в центре и оглядела комнату, но взгляд, как бы ей не хотелось показывать это, сам с любопытством остановился на Павле.
— Здравствуйте, молодой человек. Аполлинарий Кириллович, если не ошибаюсь?
Павел оторвал голову от подушки:
— Да?
— Мы с вами не были ранее знакомы.
Павел заставил себя сесть, ощущалось это издевательством. Сначала лечь, потом сеть, и вот снова.
— Да. Мы не представились. Очень грубо с моей стороны.
Хозяйка напустила на себя особо строгий вид.
— Припоминаю, что я давала разрешение снимать квартиру одинокому молодому офицеру.
Алексей попытался встать между хозяйкой и братом, чтобы закрыть его от неё, но сам понял бессмысленность подобной затеи. А Павел не обратил на его подвижки внимания.
— Вас не устраивает моё присутствие? — голос звучал бесцветно. Температура и воспаление не добавляли сил, и он так устал.
Хозяйка внезапно вся покраснела и потеряла свою напускную строгость. Голос снова стал протяжным и с привычными плачущими нотками.
— Алексей Кириллович. Всё понимаю, вы приличный молодой человек и помогаете своему брату. Но слухи… Я бедная одинокая вдова, я не могу позволить себе квартирантов с такими слухами. Я всё понимаю, но и вы меня поймите, — последнее «поймите» слышалось уже натуральнейшим всхлипом.