— А как сейчас? То есть, так и будешь продолжать жить таким образом дальше?
Павел замялся. Пригладил и без того ровно лежавшие волосы. На поднятом локте стала заметна аккуратно наложенная заплатка. Алексей смотрел на эту заплатку, пришитую прочными суконными нитками, и чувствовал, что внутри начинает расти тревога. Неожиданно стало до глубины нутра страшно, что Павел может и не захотеть принять его как брата. Разница в их положениях наглядна и ясна с одного взгляда. Штаны, шитые по его меркам, внезапно стали давить под коленями и словно сковывать ноги. Алексей разгладил складки на них и подумал о написанном им письме к отцу. Письмо было необходимо отправить, но ощущалось это как больной ноющий зуб.
Глаза Павла немного сузились. Он провёл языком изнутри по заострённым граням сколотых зубов, которые решили оставить. Щека чуть изменила форму.
— Я не уверен, что готов что-то резко поменять для себя.
— Значит, ты остаёшься?
— А ты хочешь, чтобы я последовал твоему примеру и посвятил вечер свершениям?
Пальцы Алексея подтянулись, словно собрались в кулак, но рука тут же расслабилась. Павел внимательно посмотрел на эту руку, но вместо оплеухи словил только недоумевающий взгляд. С почти смирением, — Алексей все же временами был потрясающе несообразителен, — уточнил:
— Ты решил уволиться, и я вслед за тобой?
Ведь что значит должность рядового в сравнении с подпоручиком. А ведь он старше на два года. Но ответное удивление было искренним.
— Что? Нет, я лишь хотел узнать, будем ли мы жить так дальше. Вместе.
— Я не против, если ты об этом.
Неопределённо, как и всегда. И вместо того, чтобы почувствовать облегчение, Алексей места себе не находил от желания узнать, можно ли ему считать Павла братом. Не против ли тот, думает ли он о нём также. Но спрашивать почему-то расхотелось.
Они сидели в тишине не больше минуты, но обоим эта минута показалась растянутой по меньшей мере на четверть часа, пока Павел не решил прервать затянувшееся молчание.
— Сегодня пить не собираешься?
Алексей смутился.
— Нет.
Подумал о том, что завтра ему ещё отправлять письмо и выдерживать очередной разговор с Харитоном Гавриловичем. Усталость навалилась тяжёлой грудой камней на плечи.
Вид опять о чём-то тяжело задумавшегося Алексея Павла не вдохновил. Слишком уж часто тот после такого задумывания начинал задавать гору вопросов, на которые у Павла ответов не было. Так что он порезал хлеб, лук и оставшуюся варёную говядину. Положил мясо с луком на хлеб и предложил один из кусков Алексею.
Пахло вкусно, голодному Алексею показалось ничем не хуже того, что подавали на обеде у полковника. Несколько крупных кристаллов соли скатились с мяса и лежали на чистой доске. Ржаной хлеб на удивление мягко промялся под пальцами. Свежий? И где только Павел его достал.
— Спасибо?
Алексей неуверенно взял предложенный ему ужин. Торопливо укусил. Хлеб и правда оказался свежим, мясо мягким, а лук бодро хрустнул на зубах и защипал язык. Но вместо того, чтобы утолить голод, еда всё равно комом встала в горле. Алексей отложил недоеденное в сторону, мимоходом поправив доску так, чтобы ее край был параллелен краю стола, и снова достал конверт. Если он не закончит с ним, то так и не сможет нормально поесть. Словно это и правда был больной зуб, а не избитое сравнение. Алексей тщательно сложил один к одному сгибы бумаги словно по линейке, прогладил рукой и запечатал. Потянуло глухим запахом расплавленного сургуча. Это было даже интригующе — Павел мельком глянул. Но, увы, оно было предназначено явно не для его глаз. Павел принялся за свою порцию мяса, благо, оставшиеся зубы ему это позволяли.
Блеск интереса в его глазах не прошёл незамеченным мимо Алексея.
— Там ничего важного, — Алексей размял внешним ребром ладони тыльную сторону шеи. Помолчал.
Надо было продолжить, но продолжать не хотелось.
— Наверное, после него у меня не будет отца, — попытался сказать как можно более небрежно, но вышло почти жалко. Алексей услышал эту жалость в собственном голосе, и накатил стыд.
Павел глянул. Внимательный тёмный взгляд, который у Алексея никогда не получалось читать, прошёлся по его лицу.
— …а так ничего важного.
В глазах у Алексея всё-таки начало щипать. Он скорее натянул улыбку.
— У меня никогда не получалось соответствовать.
— Может, и стараться не стоило.
Скрипнула подвинутая Павлом табуретка.
— Иногда я думал, если ты умрёшь, вспомнит ли он, что у него есть ещё один сын? А потом вспоминал, что я-то тем более не соответствую.
Алексей сжал одну руку в кулак и крепко обхватил её другой. Теперь ему стало больно не за себя. Да как он вообще мог думать о себе, когда положение брата было гораздо хуже.
— Ты умный, ты смелый, ты лучший стрелок, что я видел. Ты умеешь прощать.
Голос Алексея упал не до шёпота, но звуки стали звучать приглушённо. Почти не слышно и почти не вслух. Взгляд его заметался по лицу Павла, потом сместился вниз и нашёл пристанище на недоеденном хлебе.
— Я всегда хотел такого брата, как ты.
— К счастью, столь ценный экземпляр тебе не достался, — губы Павла едва заметно дрогнули, сдерживая улыбку.