— Пойми, — объяснила терпеливо Соня. — Это наш внутренний эксперимент, а чтобы изменить подпись редактора в тираже газеты, надо его уволить решением бюро и назначить нового, понимаешь?
Зудин надулся и ушел.
— Проверь лучше дату в чистой полосе, а то могут вчерашнюю оставить! — крикнула Соня ему вдогонку.
И все же в эти дни Зудин почувствовал себя совсем другим человеком. Он даже не предполагал, что неделя, проведенная им в редакторском кабинете, произведет на него такое сильное впечатление. И хотя все в редакции понимали, что идет игра, однако же, именно он, Зудин, проводил теперь утренние планерки, определял, что ставить в номер, именно ему несли на согласование макеты, именно он подписывал командировки сотрудникам, а главное, ему звонили в эти дни из обоих обкомов и облсовета (там были в курсе эксперимента) с разными поручениями, и надо было быстро сориентироваться и дать необходимые задания сотрудникам. Со звонившими из обкомов Зудин старался разговаривать низким, солидным голосом и был очень доволен, когда его называли по имени-отчеству — Евгений Алексеевич. Приходилось также вычитывать полосы, чего он вообще-то не любил, но теперь и это превратилось для него в приятное занятие, так как он мог править — кого хотел и как хотел, даже неприкасаемого Севу Фрязина, которому он не без удовольствия сократил материал на целых пятьдесят строк, якобы потому, что не влезает в полосу, хотя легко можно было найти другое решение, например, подрезать стоящий ниже снимок. Материал же Валеры Бугаева про перестройку в комсомоле он и вовсе зарубил, написав прямо поверх первой страницы: «Не хватает глубины анализа!» Валера обалдел, молча забрал материал, а Соне заявил, что пока в редакции командуют «эти», он ничего сдавать не будет.
В нише стены редакторского кабинета висело небольшое овальное зеркало, и Зудин часто косил глазом на свое в нем изображение. Изображение ему нравилось — поза, осанка, то, как он держит в руках телефонную трубку или разговаривает, откинувшись в кресле, с сотрудниками, которых он в эти дни вызывал часто — по делу и без дела. Ему уже казалось совершенно естественным, что он сидит в этом кресле, в этом кабинете, разве не должно так быть всегда? Разве обязательно уходить отсюда, когда кончится эксперимент?
Соня наблюдала за всем со стороны и не вмешивалась, а на жалобы сотрудников, с которыми они начали ходить к ней в первый же день работы дублеров, виновато улыбалась, просила набраться терпения и подождать. Но уже на второй день ей все-таки пришлось вмешаться. Зудин с компанией поставили в номер фотографию голой девицы, снятой, правда, со спины, но все равно, важно, что голой — ни к селу, ни к городу. Такого в «Южном комсомольце» сроду не бывало. Появись в газете этот «фотоэтюд», вырезанный из какого-то западного журнала (подробности тут же донесла секретарша Тома), был бы скандал. Пришлось Соне идти разбираться, чего делать ей совсем не хотелось, потом уж она поняла, что ее нарочно провоцировали, но в тот момент она об этом не догадалась, а просто надо было спасать номер.
— Ну что он вам дает, этот снимок? Неужели вы думаете, что наши читатели не представляют, как выглядит голая женщина со спины? Мы же не иллюстрированный журнал и не каталог фотовыставки — там это уместно, а у нас областная газета, орган обкома ВЛКСМ. Не в том же состоит смелость и новизна, чтобы такие вещи печатать, на это как раз много ума не надо.
Дублеры опять надулись, но снимок с полосы сняли. На этом, однако, не кончилось. Поставили кроссворд на первую полосу, чуть ли не на месте передовицы. Черт с вами, подумала Соня. Напечатали целую подборку анекдотов, в том числе, штук пять про Брежнева. Ладно, веселитесь. Разметкой гонорара занимался теперь Сережа Сыропятко и на первом же номере нарисовал такие суммы, что секретарша Тома, сосчитав «итого», в ужасс побежала к Соне: номер вышел стоимостью в пятьсот рублей с лишним вместо положенных двухсот.
— Добренькими хотят быть, — ворчала Тома. — А деньги откуда? С неба, что ли?
— Не переживай, бухгалтерия все равно не пропустит, — успокоила ее Соня.
