Раздумывая таким образом, я спустился с пригорка и нырнул в дубовую рощу. А ведь хотел пройти с краю. Видимо, ничто не способно убить во мне тягу к аллеям и деревьям. И, разумеется, к небу. Но его теперь редко увидишь — оно почти всегда закрыто белесой пеленой. Туман, упавший на планету после той заварушки, сильно осложнил жизнь людям, но что поделать! Он был везде: поселился, прописался на земном шаре и чувствовал себя, надо думать, комфортно, был практически всюду — невозможно было отыскать такой уголок, куда бы он не заполз. Его наличие, что весьма любопытно, мало повлияло на изобразительные искусства, в частности, на живопись и графику. Художники по-прежнему изображали пейзажи с почти или совсем прозрачными далями; подобные картины оплачивались теперь, как ни странно, даже дороже, чем портреты. Настоящее возрождение пережил жанр стиллевена, а портрет потихоньку загнивал — люди почему-то перестали интересоваться собственными физиономиями, что было таинственно — ведь рядового обывателя не должно интересовать ничего, кроме собственного фэйса, фэйса жены, детей, внуков и прочих хомячков. Эволюция. Мне, правда, сложно судить о ней, поскольку сия история началась до моего рождения. Рассматривать старинные картины — верх наслаждения, ведь в них нет тоски по линейной перспективе, кою если и не поглотила, то изрядно потеснила перспектива тональная. Выражаясь точнее, воздушная перспектива.
Дома́, естественно, не были видны, за исключением серо-желтых трехэтажных строений справа. Маргарита, задумался я. До сих пор мне было даже не очень-то, почти неинтересно вспоминать о ней — мало ли на свете спятивших. Можно придумывать какие угодно классификации, но каждый, приходится повторить избитую истину, сходит с ума по-своему. Марго, конечно, не исключение. Марго? Я поймал себя на том, что уже который раз мысленно называю ее так.
Пришлось встряхнуться и продолжить путь. Вот Джазовый — всего метров сто двадцать — сто сорок, затем проспект им. Проекта Миттерана — этот перекресток пересекаем зигзагом, затем дворами — и я невдалеке от дома. Надо только завернуть в павильон за кефиром. Сегодня работает новый продавец. Продавщица, работавшая до него, не стремилась задавать ненужные вопросы — просто вынимала из холодильника то, что мне нужно. Он же путается, нервничает и явно страдает от этого. Я молчу. Самая разумная тактика. Куда спешить? Я уже почти на месте. И Маргарита на своем месте тоже, она спит.
Продавец, переставляя в холодильнике бутылки с молоком, хмурил лоб. Видимо, что-то не сходилось. Я ждал.
Человек, промычав «Минуту… Сейчас», бросился к прилавку, пододвинул к себе массивный калькулятор (древний масляный с полузамкнутым циклом, знаю эту модель) и начал что-то на нем клацать. Да, однозначно у него сильный несходняк в кассе, подумал я, раз он обращает ноль внимания на клиента. Я уже подумывал о том, чтобы уйти и попить дома чаю вместо кефира, когда внезапно у труженика все сошлось. От восторга он чуть было не грохнул машиной о столешницу. «Что вам угодно?», «Слушаю вас» — что-либо подобное, уже сформировавшееся в мозгу продавца, просилось наружу, однако мне удалось опередить слугу Меркурия и, таким образом, я избавил его от нелепого наслаждения.
Я всегда любил синее и белое. Нет, не голубое. Только недалекие существа могут считать голубой цвет смесью синего и белого. Синее с белым никогда не микшируется. Допустим, вы кинете шарик окрашенного мороженого в стакан молока — убогое зрелище: вам, увы, не удастся добиться цели, даже если она когда-либо была. Нет, не получится.
Сегодня было удивительно синее небо; начиналось какое-то действо, претендующее на загадочность, но я знал все сюжетные ходы синевы, обмануть меня было невозможно. Окно распахнуто, и прохладный ветер изящно нежит твои вспотевшие плечи, спускается потихоньку и ласково, как любимая, проводит по пояснице, бесстыдно залезает в трусы (о, не в обтяжку, нет, ведь ты мачо, и твои семейники похожи на авангардный продукт модного художника) — он опускается все ниже, и ты начинаешь задумываться о том, что́, собственно, привело тебя сюда, в эту пародию на небоскреб с видом на кладбище и полусгнивший залив. Нехотя поднимающееся солнце лениво освещает дружную тройку пятиэтажек, невзрачную кирпичную школу, в которой через час-другой глуповато зазвенит звонок, призывая малолетних идиотов прикидываться великовозрастными идиотами. Становится жарко — настолько быстро, настолько, что ты даже не успеваешь понять, что к чему — не успеваешь оценить пейзаж: этот захудалый, практически единственный магазин на весь микрорайон, пока еще закрытый, одинокого пенсионера, увешанного орденами, припершегося сдуру в эту рань за квасом, да девицу с умеренно стройными ногами, которая зачем-то вышла — явно не за продуктами, а просто так, прогуляться. Синее спорит с белым: сама природа поляризует небо, а ведь линзы в очках тебе не удастся повернуть, как захочешь; таким образом, думаешь ты, поляроидные очки — бессмыслица.