Дурная кровь полностью

– Не то чтобы у меня не было выбора, – тихо сказала я, не утруждая себя сообщить ему, что говорю уже не от своего лица, а говорю за нее. – У меня всегда есть выбор: буду страдать я или кто-то другой? Буду ли я бороться? Буду ли я сопротивляться им? Или я буду играть роль, которую они для меня избрали? Будет ли у меня больше контроля, больше власти, если я заставлю их сломать меня или я буду играть Пифию настолько хорошо, что они перестанут видеть во мне вещь, которую можно сломать?

Дин помолчал несколько минут.

– Против нас семерых, – наконец сказал он, – ты всегда будешь беспомощна. – Он склонил голову. – Но против каждого из нас в отдельности карты в твою пользу.

Я вспомнила Найтшейда, которого нашли мертвым в одиночной камере.

– Если я приговорю тебя к смерти, ты умрешь.

– Но сначала один из нас должен будет спросить.

Пифия озвучила приговор, но дело на суд вынесла не она. Один из Мастеров должен представить проблему, которую она должна решить, – а перед тем, как она вынесет решение, ее пытают. Если ее ответ не устроит большинство Мастеров, ее будут пытать снова.

– Вы выбрали меня, потому что я умею бороться за жизнь, – прошептала я. – Потому что вы видели во мне потенциал стать чем-то бо́льшим.

– Мы выбрали тебя, – продолжил Дин, – потому что по меньшей мере один из нас верил, что однажды тебе это понравится. Власть. Кровь. Некоторые из нас хотят, чтобы ты приняла то, кто ты есть. Некоторые хотят, чтобы ты сопротивлялась – сопротивлялась нам.

Эта группа следовала вполне конкретным правилам. После девятого убийства они выходили из игры – навсегда.

– То, что вы делаете со мной, – самая близкая для вас возможность заново прожить свои лучшие моменты. Вы проводите ножом по моей коже или смотрите, как она покрывается волдырями от ожогов. Вы держите мою голову под водой или заставляете меня смотреть, как пронзаете мою плоть металлическим штырем. Вы сжимаете пальцы на моей шее. Вы бьете меня. – Я вспомнила Найтшейда. – Вы заставляете меня принять самый мучительный яд. И каждый раз, когда вы причиняете мне боль, когда вы очищаете меня, я узнаю о вас больше. Семь разных монстров, семь разных мотивов.

Мама всегда отлично умела манипулировать людьми. Она зарабатывала на жизнь, выступая как «экстрасенс», говоря людям то, что они хотят услышать.

– Некоторые из нас, – произносит Дин, немного подумав, – поддаются манипуляциям легче, чем другие.

Я снова вспомнила Найтшейда. Мама обрекла его на смерть не тогда, когда его поймали. Мастера почти наверняка представили ей эту проблему еще тогда, но она тянула время – и, по крайней мере, кто-то из них позволял ей это.

– Найтшейд стал членом этой группы незадолго до того, как они похитили маму, – медленно произнесла я, пытаясь сосредоточиться на фактах – только на фактах, – которые могли бы пролить свет на их отношения. – Он совершил свое девятое убийство за два месяца перед тем, как ее забрали. – Я снова заставила себя переключиться на точку зрения матери. – Он любит соревноваться. Он любит риск. Он хотел сломать меня. Но я заставила его захотеть большего. Я заставила его хотеть меня.

– Он хотел нематериального. – Дин закрыл глаза, тени от его ресниц упали на лицо. – Пифия никогда не будет принадлежать одному человеку.

– Но один из вас должен был увидеть во мне потенциальную Пифию, – сказала я. Я снова вспомнила, что Найтшейд был новичком в группе, когда они похитили мою мать. – Один из вас выбрал меня, и это был не Найтшейд.

Я ждала следующего озарения, но ничего не приходило, и это «ничего» разъедало меня изнутри, как черная дыра, поглощающая все остальные эмоции. Я не могла вспомнить, кто мог бы наблюдать за моей матерью. Я не помнила ничего, что могло бы подсказать нам, кто – и как – ее выбрал.

Дин прилег рядом со мной, положив голову на подушку.

– Я понимаю, Кэсси. Я понимаю.

Я вспомнила про Дэниела Реддинга, как он сидел напротив меня и наслаждался тем, что смог влезть между Дином и мной – каждый раз, когда наши руки соприкасались, в каждом нежном прикосновении.

Сейчас мне не нужно мягкости. Я позволила себе повернуться к Дину, позволила себе хрипло выдохнуть. Я этого не хочу.

Я потянулась к Дину, резко прижала его к себе. Его пальцы зарылись в мои волосы. Не мягко. Не легко. Моя спина выгнулась, когда он еще крепче вцепился в них. В одну секунду я была рядом с ним, а в следующую уже оказалась на нем. Наши губы соприкоснулись – грубо, жестко, тепло, по-настоящему.

Я не могла спать. Я не могла перестать думать. Я не могла спасти Лаурель. Я не могла спасти маму.

Но я могла жить – даже если не хотела, даже если это было больно. Я могла чувствовать.

Мне снилось, как уже много раз до того, будто я иду по коридору к маминой гримерной. Я видела, как тянусь к двери.

Не входи. Не включай свет.