Однако когда они поднялись, старичок оказался прямо перед ними. Как он преодолел разделявшие их тридцать метров за неподдающийся учету столь малый промежуток времени, осталось загадкой. Старичок молча улыбался, и ветерок развевал седой пух на его голове. У Бена у самого волосы едва не зашевелились на голове, когда он понял, что никакого ветра нет и в помине, а волосы шевелятся сами по себе.
— Здоров, отец, — обратился старичок к Жоре. — Я рад, что ты вернулся. Мы опять будем вместе.
Он протянул руку для пожатия. Ладонь оказалась неожиданно крупной и загрубелой.
Жора уже повернувшийся чтобы уйти, неожиданно передумал, скинул капюшон и пожал руку. Они стиснули руки с такой силой, что затрещали кости. Потом неожиданно обнялись. Бен совершенно их не понимал, то врагами считались, то обнимаются.
Такого в жизни не бывает.
— Что ж ты тут с краю примостился? А я все думаю, ты или не ты. Думал, почудилось, — попенял старик. — Чай, не чужое. Все это благодаря тебе. Ты же все это начинал, если бы не ты, ничего этого бы не было. Вот этими руками все выстроено. Ну, идем, я тебе такое покажу, о чем ты только мечтал и нам рассказывал. Если бы не твои рассказы, мы бы ни за что на это не решились.
Жора резко отстранился.
— Я не пойду!
На лице старика отразилось искреннее недоумение.
— Я не понимаю, отец, ты разве не хочешь взглянуть на дело рук учеников твоих?
Все, чему ты учил, мы воплотили в жизнь.
Жора набычился и заявил:
— Здесь нет моих учеников.
— Сына своего ты тоже не признаешь?
— Ты от меня отрекся в тот самый момент, когда принял все это.
— Я не принял, я это все построил своими руками! — в отчаянии вскричал старик. — Вместе с твоими учениками! С твоими!
— Значит, они плохо меня слушали. Они не должны были ничего строить, и рай и ад уже существовали. То, что вы создали грех от лукавого.
— Мы лишь истолковали и дополнили писание.
— Ересь вы дополнили. Писание нельзя ни дополнить, ни улучшить. Оно есть, какое есть. Все остальное ересь.
Старичок посмотрел на него с негодованием.
— Какой ты все-таки упертый, отец, ты всегда таким был. Тебя действительно не изменить.
В дверях возник очередной устрашающего вида апостол, на этот раз в клобуке, при исполнении. Одет в кожаную жилетку, не скрывающую испещренную татуировками мускулистую грудь. Бен исподтишка толкнул Жору, намереваясь привлечь внимание к новой опасности и утихомирить, куда там, легче было с разбушевавшимся карликом в поезде справиться.
— Помнится, был случай, о котором я всегда рассказываю новым апостолам, — ностальгически вспомнил старик. — Нас тогда пригласил в дом богатый купец, накормил, напоил. Пора и честь было знать. Покушал, поблагодарил да и иди своей дорожкой. Но тебе ведь надо было выпендриться, отец. Ты все это поел, а потом посмотрел на купчишку и говоришь ему прямо в лицо: " А ты ведь, батенька, врешь!
Самого жаба от жадности за съеденные мной куски душит, а ты притворяешься, улыбки тут строишь. Стало быть, не быть тебе спасибо. А твое спасибо дорогого стоило, Спаси Бог!" Из-за спины старика высунулся мускулистый торс Апостола, но тот сказал:
— Обожди, Рубец!
И продолжил:
— К чему это я? Этот случай я всегда рассказываю вновь обращенным как пример того, как не надо себя вести!
— Поучи отца…как себя вести! — безапелляционно заявил Жора.
Бен был уверен, что он хотел произнести более крепкое выражение, Полина, судя по всему, тоже так думала, потому что тихо прыснула от смеха.
— А вы о чем подумали? — оглянулся Жора. — Потом тоже будете обо мне бог весть что врать.
— Правильно, так их! — прикрикнул старик. — Вы еще здесь, бесово отродье? Бегите на поезд, убирайтесь, нам поговорить надо, а вы все время мешаетесь, акумы!
Не успели они спросить, где же обещанный поезд, как он дал знать о своем приближении коротким трубным ревом. Было дико слышать, как характерный лязг буферов и дробный стук по рельсам накатывает из ровной как стол степи, где рельсов не было и в помине. В воздухе возник темный сгусток, уплотняясь и скручиваясь в ограниченном объеме, накатил на здание «вокзала». И вот уже мимо беглецов промахнул огромный закопченный паровоз, потом вагоны, много вагонов.
Высоких, с большими открытыми окнами, из которых на ходу ветер выметал белые занавески. В вагонах были одни дети, молчаливо сидевшие с невыносимо сосредоточенными лицами.
— Уезжайте, не дайте детям выйти! — крикнул Жора.
Рубец, миновав старика, кинулся на него, они сцепились, рухнули на ступени, зашумев одеждой, телами.
— Бегите! — рявкнул Жора перед тем, как они, сцепившись, покатились по лестнице вниз, к самому подножию, туда, где застыл паровоз.
Бен опомнился первым, схватил девушку за руку и увлек за собой. По пути они обогнали дерущихся, помочь Жоре не было никакой возможности, сплошной клубок сцепившихся намертво тел. Из вагонов уже показывались дети, многие в школьной форме.
— Полина, беги в вагоны, дети пусть не выходят! — крикнул Бен. — Я на паровоз!
Добежав до литерного, он с ходу вцепился в лестницу и быстро вскарабкался наверх.
