Горячий комок возник в горле Степана, жар бросился в лицо. Острая щемящая радость, гордость, смущение сплавились в этом внезапном чувстве. Учительница, конечно, зря похвалила его. Чем он помогает Алешке? Просто ему нравится сидеть и смотреть, как мальчик делает уроки. Нужно бы вслух сказать об этом, но язык у Степана потерял способность произносить слова, и не нашлось сил справиться с подступившей вдруг немотой.
После собрания Степан задержался. Когда все покинули класс, он подошел к Надежде Дмитриевне.
— Вы хотите поговорить со мной? — спросила учительница.
— Да… Я тут посмотрел… Парты у вас многие поломаны… Я бы мог починить их.
— Это было бы замечательно! — обрадовалась учительница. — С ремонтом у нас всегда трудности. В сельсовете, я знаю, денег нет, а вот с председателем колхоза я постараюсь договориться.
— Денег мне не надо. Для ребятишек я так сделаю.
— Как это хорошо, Степан Иванович! Очень благородно с вашей стороны. Очень!
— Тогда я завтра приду. После уроков. Гвозди, инструмент у меня есть.
Провожая Степана, учительница снова и снова хвалила Алешку, сказала, что он у нее самый способный из всех.
— Вы не усыновили его? — поинтересовалась Надежда Дмитриевна.
— Нет, — растерянно остановился Степан, ожидая дальнейших слов учительницы.
— Я к тому, что вам нужно усыновить мальчика. Он очень привязан к вам.
— Родственники у него в городе…
— Если они до сих пор не приехали за ребенком, значит отказались от него. Разве это не ясно?
Степан замешкался с ответом.
— Нет, нет, тут не должно быть сомнений, — сказала Надежда Дмитриевна, прощаясь с ним.
Домой Степан пришел с ощущением праздника на душе. Состояние это, как погожие деньки бабьего лета, оказалось устойчивым. С ним он проснулся и на следующий день, с ним явился в школу, прихватив с собой ящик с инструментами.
Работалось легко, споро, хотя не было в движениях Степана спешки. Напротив, со стороны они казались замедленными, но каждое движение было точным, примерным, экономным. Удары молотка, усиленные эхом, гулко раздавались в просторном, пустом помещении класса.
А на воле роскошествовала осень. Солнце, уже не горячее, но еще звонкое, задорное, как молодой петух, светило прямо в окна. Воздух в классе был насыщен тончайшей золотистой пылью. Деревня за окном тонула в золоте, но не было в нем ничего от тяжести и мертвой холодности металла, оно жило, оно умирало.
Несколько раз в дверь класса заглядывала учительница.
— Не надо ли чего, Степан Иванович?
— Нет, не нужно, — коротко отвечал Степан.
— Может, перекусить хотите? Я живо организую.
— Нет, нет, не беспокойтесь.
Алешкину парту Степан оглядел особенно придирчиво. И хоть не было в ней заметных изъянов, что-то подколотил, что-то укрепил понадежнее. И даже посидел за ней, как бы примеряя: удобно ли?
Что-то не нравилось ему в географической карте, висящей на стене. Присмотрелся как следует — гвоздь! Большой, старый, забитый кое-как. Выдернул его, забил в стену на некотором расстоянии друг от друга два новеньких гвоздя — да так, чтобы они не торчали на целый вершок. Карта повисла надежнее, устойчивее.
Расшаталась классная доска — Степан клинышки затесал, загнал их в подставки. Потом занялся столом учительницы…
Перед уходом Степан оглядел все внимательно, отметил про себя: надо будет печку побелить, дверь навесить как следует, чтобы прикрывалась плотно и не скрипела надсадно. В коридоре вешалку осмотрел, а сходя с крыльца, решил и им заняться в ближайшие дни.
Учительница долго благодарила Степана, обещала помочь ему в усыновлении Алешки.
По деревенской улице Степан шел легко, ощущал в ногах и руках силу и твердость. И глаза еще смотрели зорко, и уши хорошо слышали, и сердце работало исправно. А ведь за семь десятков уже — шутка ли?
Солнце садилось и теперь не напоминало молодого голосистого петуха. Была в нем какая-то грусть, словно не хотелось ему расставаться с нарядной этой, холодеющей без его горячей ласки землей.
Тихая, безлюдная Комаровка пылала красно-желтым пламенем рябин и черемух. Степан подошел к дому, свернул в проулок — и почти лицом к лицу столкнулся с незнакомой, не по-деревенски одетой женщиной.
— Здравствуйте. Это вы Степан Иванович? Я — тетя Алешеньки, жду вот вас…
Телеграмму и письмо, посланные Нюрахой Силиной, Вероника Борисовна получила. Они вызвали в семье Гращенковых немалое смятение.
— Что будем делать? — спросила Вероника Борисовна мужа.
Старенькая коммунальная квартира из двух небольших смежных комнат и без того была перенаселена: кроме Вероники Борисовны с мужем, в ней жил их сын с женой и грудным ребенком. Неудобств — если к тому же иметь в виду общую кухню и туалет — было более чем достаточно.
Муж Вероники Борисовны нервно шагал из угла в угол.
— Что же ты молчишь? — еще раз обратилась Вероника Борисовна к мужу.
— Думаю — вот и молчу! — резко отозвался Игорь Кириллович. Он никогда не позволял себе курить в комнате, но сейчас закурил.
— Если впятером здесь жить — мученье, — Вероника Борисовна не обратила внимания на резкий тон мужа, — то что же будет, когда нас станет шестеро?
