А пошла ты к такой матери! Прицепилась, как репей к собачьему хвосту, шагу не дает ступить. Сегодня праздник, а в праздник он хочет быть сам по себе. Какой праздник? Как какой? Этот… Петров день. Чего? В их деревне его никогда не отмечали? А теперь будут отмечать! Потому что ему, Федору Курунову, так нужно. Да ежели он захочет, он всю деревню напоит!
— Что, думаешь, ему выпить не хочется?
Гришуня подобострастно хихикнул.
— Еще как хочется! Да он за бутылку водки мать родную продаст!
— Ну, ну, нельзя ли полегче на поворотах…
— Чего полегче? Что, я не знаю тебя, что ли?
Жена в сердцах плюнула, повернулась и ушла. Ну и пусть себе катится на все четыре стороны!
— Гришка, хочешь выпить? Вижу — хочешь. Тогда вой по-собачьи! Не будешь? Будешь. Еще как будешь! На брюхе приползешь ко мне. Водки-то в магазине — шиш. А у меня есть! А ты за водку…
Он не договорил, потому что заметил невдалеке дряхлую старушку — Евникею Круглову. Согнувшись пополам и опираясь на подог, она чуть ли не по земле волокла за собой сумку с хлебом — возвращалась домой из магазина.
— Во народ! — до глубины души возмутился Федор. — Старуха еле-еле ходит, и никто не поможет ей… Тетя Евникея! Погодь! Давай я тебе сумку донесу!
Чтобы увидеть своего помощника, старушка подняла голову и в то же время по-птичьи вывернула ее в сторону. И вдруг, поставив сумку на землю, она вцепилась в нее обеими руками и заголосила неожиданным басом:
— Уди! Уди, нечистая сила!
Вот тебе и раз! Он к ней со всей душой, он помочь ей хотел, а она его как врага какого…
— Знаешь что, тетушка Евникея? А поди-ка ты…
И он послал ее в такую даль, что никакими верстами не измеришь. Старушка сразу же успокоилась и, бормоча под нос какие-то понятные ей одной слова, поволокла сумку с хлебом дальше.
Оглядевшись, Федор увидел, что остался один. Совсем один. Даже Гришка Буданов ушел домой, не захотел выть по-собачьи. Ну, да он никуда не денется. Придет еще к нему. Придет и завоет. И скулить будет, и повизгивать — стоит ему только горлышко бутылки показать. Но куда бы теперь пойти? К бригадиру? Во-во, к бригадиру. К Ваське Тихомирову! Они давненько уже с ним не выпивали. А то, что бригадир не пьет после операции, — так ерунда это. Немножко-то всегда можно выпить. Немножко оно пользительно.
Бригадир Тихомиров Василий выкладывал вдоль огорода поленницу. Дрова были отменные — березовые, полешко к полешку. Их было много, дров, целая куча.
— Бог в помощь!
— Спасибо. Только бог-то бог, да сам не будь плох.
— Куда тебе столько дров?
— Как куда? Сейчас две печки топим, а зимой все три — дома две да баня.
Федор подступил вплотную к Василию, потому как уважал его, и, оглянувшись, нет ли поблизости бабы, вполголоса предложил:
— Хочешь выпить?
Бригадир спокойно взглянул на Федора и дела своего не оставил.
— Ты чего, парень, не знаешь? И не могу, и не хочу.
— Врачи запретили?
— Врачи. И сам себе запретил, конечно.
— Ну и дурак!
— Не дурее тебя.
— Значит, отказываешься?
— Отказываюсь.
— Ну, хоть скажи мне: внутри-то свербит?
— Нет, теперь не свербит. Отсвербило.
— И по праздникам не свербит?
— Этого не знаю. Не было праздников.
— Как не было? Сегодня же праздник!
— Какой тебе праздник?
— Петров день.
— Петров день в Малаховке отмечают. Ты что, забыл?
— Слушай, я ведь тебе от чистого сердца предлагаю.
— Шел бы ты лучше своей дорогой.
Ну и дела! Кто бы мог подумать, что Васька Тихомиров от дармового вина будет отказываться! Давно ли по всей деревне пустые бутылки на похмелку собирал? Давно ли Христом-богом рублевку в ногах у жены выпрашивал?
— Смотри, пожалеешь потом. У меня, брат, вина… Знаешь сколько у меня вина?
— Не знаю и знать не хочу! Не мешай мне, Федор. Видишь сам, я делом занят. Иди-ка проспись да заводи свою «Волжанку».
— Не учи ученого… Я лучше тебя знаю, что мне делать.
— Знаешь, да мало понимаешь.
— Это я-то мало понимаю?
— Ты!
— Ладно! Мы тебе это попомним.
— Тошно мне с тобой разговаривать.
— Тошно? Тогда не разговаривай.
— Рад бы. Да ты пристал, как банный лист к заднице.
— Я тебя… — Федор вплотную приступил к бригадиру. — Я тебя все-таки уважаю. А знаешь, за что?
— Не знаю и знать не хочу! — окончательно потерял терпение бригадир.
Так. Вот он как заговорил, Васька Тихомиров! А по-шел-ка и он к такой матери! Он, Федор Курунов, каждого пошлет куда следует. Выйдет сейчас на середину улицы и всех подряд будет посылать…
Ноги, однако, подкачали. Вынеся хозяина на дорогу, они перестали ему повиноваться. Оступившись в колее, Федор рухнул в самую пылюку. Пыль тут же набилась ему в рот и в нос. Сознание оставило его…
