Дурные правила. Они не записаны в уставы и кодексы. Им чужды мораль и этика. Они не продиктованы верой или идеологией, но по ним жили и живут миллионы людей. Эти правила подсказывает нутро, та темная, животная сущность, доставшаяся нам от далёких предков, что таится в человеке с незапамятных времен. Для одних это неожиданное проявление инстинкта убийцы, для других – умение закрыть глаза на мелкую подлость ради сиюминутной выгоды, а для кого-то – готовность без размышлений рискнуть своей жизнью. Это происходит ежечасно: в ходе войн и локальных конфликтов, в темных закоулках, на заброшенных пустырях, в домах тех, кто не в силах вырваться из трясины безденежья, невежества или пагубных пристрастий.Дурные правила аморальны, под их действие в одинаковой степени могут попасть порядочные граждане и закоренелые преступники. Ведь в определенных обстоятельствах люди мгновенно забывают о законах и нормах приличия и руководствуются только подсознательными позывами.Кто-то думает, что дурные правила обязательно приведут к неминуемой гибели, но это далеко не всегда так. Там, где они действуют, в этой серой зоне, жестокий палач в последнюю минуту может сжалиться над жертвой, хитроумный план злоумышленников рухнет сам собой, а неминуемая катастрофа просто не произойдет.Этот мир рядом – под вашими окнами, в мрачной подворотне, за обитой старым дерматином дверью соседа по лестничной клетке. Тонкая ширма общественного договора мешает этому миру прорваться наружу, но стоит ткани слегка прохудиться, и вы уже не узнаете действительность вокруг себя.Зачастую обществу нет дела до маленьких трагедий обитателей этой реальности. Можно долго пытаться ничего не замечать. Но, случайно оказавшись не в то время и не в том месте, вы рискуете очутиться посреди непривычного и жестокого мира, где действуют совершенно другие правила.Дурные правила.
День близился к концу, небо потемнело, и стал накрапывать мелкий холодный дождь. На наблюдательном пункте, расположенном на крыше котельной, было тихо, и только резкие порывы ветра колебали рваные края кровельной жести, которая, изгибаясь, протяжно скрипела. Поначалу казалось, что этот скрежет способен свести с ума, но через несколько часов уши привыкли, и я почти перестал обращать на него внимание. Темно-серые облака над головой заметно ускорили ход, усиливая ощущение тоски и тревоги.
Я подполз на локтях к Юсупову и ткнул его в плечо, дав понять, что хочу, чтобы он передал мне бинокль. Он отвлекся от окуляров, что-то беззвучно произнес и указал пальцем в сторону сожженного здания продовольственного склада, за которым начинались оборудованные немецкие позиции. Там явно не теряли времени даром, потому что за минувшие два дня на насыпи бруствера появились два выступа, свидетельствующие о том, что скоро там будут пулеметные гнезда. С каждым днем этот участок обрастал инженерными сооружениями, и нам оставалось только фиксировать новые элементы усиления.
Я примостился на краю расстеленной поверх кровли плащ-палатки и взял в руки тяжелый трофейный бинокль. Немного повозившись, настроил резкость и стал рассматривать позиции противника. Там, куда указал мне старшина разведроты Юсупов, можно было различить угол строящегося блиндажа – он вплотную прилегал к остову стены сгоревшего склада и не был виден невооруженным глазом. Слева над местностью возвышалась элеваторная башня, которую мы трижды за последние две недели пытались отбить у противника. Всякий раз, когда она уже оказывалась в наших руках, немцы прицельным минометным огнем с ближних позиций, оборудованных за складами, выбивали оттуда нашу пехоту. Было ясно, что без массированной артподготовки нам вряд ли удастся здесь закрепиться.
Внезапно откуда-то снизу послышался хруст. Я насторожился и, отложив бинокль, посмотрел на Юсупова. Когда звук повторился, он прищурился и коротко кивнул мне. Синхронно, словно по команде, мы отползли от края крыши и приготовились. Я вскинул немецкий автомат, а старшина вынул из-за пояса ручную гранату. Мы застыли, затаив дыхание и напряженно вслушиваясь в протяжный гул холодного ветра и считая удары участившегося пульса. С минуту ничего не происходило. Ожидание показалось нестерпимым. Потом внизу, на первом этаже, послышался приглушенный голос Коробкова. Он старался говорить как можно тише, но было понятно, что он буквально кипит от негодования. Мы бросились вперед по перекрытиям. Добежав до лестницы, в несколько прыжков преодолели ее и оказались внизу. Там, неподалеку от входа, стояли Коробков и Емельянов со взведенными ППШ наперевес, глядя на какого-то человека с высоко понятыми руками. На нем была солдатская телогрейка и стеганые штаны, до того выпачканные пылью и кирпичной крошкой, что приобрели серо-коричневый оттенок и сливались со стенами.
– Кто такой? – сквозь зубы процедил Коробков, подходя вплотную и придвигая ствол автомата к лицу неизвестного. Пароля у нас не было, так как кроме нас на наблюдательной позиции никого быть не могло.
– Сержант Смирнов, рота связи 11 полка, – скороговоркой выпалил тот, еще выше поднимая руки.
– Почему без предварительного оповещения оказались на наблюдательном пункте? – вступил в разговор я.
– Срочное донесение, – торопливо проговорил сержант. – Вам велено незамедлительно прибыть в расположение штаба дивизии.
– Чей приказ? – с подозрением поинтересовался Коробков.
– Командира разведывательного батальона, капитана Фролова Андрея Макаровича, – так же быстро и без запинки отчеканил вестовой.
Услышав имя своего непосредственного командира, я немного расслабился. Тут Юсупов вышел вперед и жестом предложил Коробкову опустить оружие.
– Знаю я его – у Болдырева в роте служит, просто рожа вся в грязи, сразу и не поймешь, кто такой.
Мои разведчики заметно успокоились и отошли в сторону. На переднем крае, на ничейной земле, где через несколько сот метров начинаются позиции противника, мы доведены до высшей степени напряжения и потому опасны даже для своих. Поняв, что его признали, посыльный опустил руки и попросил разрешения выйти из здания. Я утвердительно кивнул, жестом велев Коробкову следовать за ним. Вестовой вышел в сопровождении Коробкова, но через минуту оба вернулись. Посыльный нес карабин, благоразумно оставленный им снаружи, перед тем как войти в здание, где находились разведчики.
За пару минут мы убрали следы своего пребывания и были готовы выдвигаться. Обычно на наблюдательный пункт мы приходили задолго до рассвета, а уходили ближе к полуночи, что позволяло перемещаться по открытой местности под покровом тьмы. Теперь же, пока не стемнеет, нам придется по-пластунски проползти с полкилометра, чтобы добраться от котельной до предполья нашей обороны.
