Однажды она, вдруг, изменилась, казалась поправившейся, беленькой и красивой.
Увы! Она опухла от голода.
Но ей суждено было жить, и она не умерла.
Какое-то время моя мама работала в тайге на лесоповале и целыми неделями не бывала дома. Работа была тяжёлая, её с трудом выполняли мужчины. Каково же было маме!
Они жили в тайге. Летом их мучили комары и мошкара.
Они возвращались опухшие, с расчёсами и ранами от укусов, их трудно было узнать.
Многие болели малярией.
Многие погибали в тайге т.к. спиленные деревья иногда неожиданно падали не в ту сторону, куда рассчитывалось и уносили не одну жизнь.
Однажды с мамой тоже случилась беда, но каким-то чудом ей удалось остаться в живых.
Зимой в тайге бывало ещё хуже, т.к. морозы достигали 45 градусов, снега было до пояса, деревья также падали не всегда как предполагалось, еда и одежда были скудными, жили в каких-то землянках-времянках.
Из-за отсутствия дорог не могли вернуться в село и жили в тайге по 2-3 недели.
Мама ещё в Бесарабии перенесла ревматизм, и у неё было больное сердце.
Позже, когда я стала врачом, то, слушая шумы в её сердце, я сама себе не верила, что она с таким сердцем могла вынести, то, что она вынесла.
Я всю жизнь нежно её любила, она была бесконечно добрая, тихая, спокойная и ничего никогда не требовала для себя.
С 1985 года её нет. Многое отдала бы я сейчас, чтобы ещё раз сказать ей как люблю и преклоняюсь перед ней!
Позже мама и Хавалы работали в артели под названием «Северный луч».
Они катали пимы. Эта работа тоже была далеко не женской.
Процесс идёт следующим образом: вначале поступает грязная, свалявшаяся овечья шерсть. Её вручную перебирают, сортируют по цвету, освобождают от репейников, немного теребят.
Затем она поступает в маленькую комнатку, которая называется шерстобиткой.
Почти всю комнатку занимает старая, дремучая машина, в которую поступает перебранная шерсть и выходит с другого конца уже в виде рыхлого, толстого шерстяного слоения.
В комнате полутемно, пыль, душно. Но здесь было тепло и спокойно, поэтому иметь это место работы считалось за большое счастье. Платили какие-то жалкие гроши, немалую часть их потом забирали на заём для армии и выдавали взамен облигации, которые гасились где-то через 40 лет.
Большинство обладателей облигаций не дожили до того времени, а те, которые дожили, растеряли облигации.
Заём, якобы, считался добровольным, но на самом деле никого вообще не спрашивали.
Каждый месяц удерживали определённую сумму, и не дай Бог возразить!
Из шерстобитки, слоеное полотно поступало в следующую комнату, длинную и мокрую.
Здесь вручную формовали нечто, наподобие огромного валенка, который следовал затем в основной цех с верстаками на всём пространстве и с каменным полом.
Здесь стоял полумрак и густой, пар.
Как бесплотные тени мелькали измождённые женщины в нижних рубашках, резиновых сапогах или галошах по щиколотку в холодной воде, смешанной с кислотой. Здесь «катали» пимы.
Сформованные огромные валенки смачивали водой с добавлением какой-то кислоты и на огромных лавках-верстаках руками катали, мяли, давили и придавали нужную форму. Это был долгий, тяжёлый, утомительный процесс Технология требовала менять температуру воды периодически на холодную и горячую.
Зимой и летом жара, пар, кислота, руки и ноги работниц постоянно в воде..
Каторжная работа в условиях приближённых к аду!
Женщины работали, периодически меняясь: некоторое время в шерстобитке, некоторое время здесь.
И моей маме с ревматизмом и больным сердцем довелось довольно длительное время работать в таком месте.
Руководил всеми работами высокий пожилой красавец-сибиряк Горбунов. Он слегка прихрамывал, ходил с палочкой и носил шикарные белые валенки, украшенные светло-коричневым хромом.
Он покровительствовал моей старшей сестре.
Когда мама работала в ночную смену, он частенько засиживался у нас допоздна, хотя был женат.
Он мне казался огромным и строгим.
Я засыпала сидя в своей постоянной позе – коленки у подбородка.
Однажды я проснулась и услышала, как он сказал Хавалы: «Ну, вот видишь, а ты боялась».
Всё было спокойно, он был ласковым, и я не поняла чего она боялась.
Я была ребёнком, ни с чем «таким» этого не связала, но, тем не менее, «картинка» зрительно отпечаталась навсегда.
К тому времени мы жили несколько лучше, не голодали по 3-4дня, научились говорить по-русски, но самое главное, мы купили совместно с Анной Исаевной Дорфман маленький домик, который стоял один на горке у реки.
Мы стали землевладельцами!
В придачу к домику имелся небольшой участок чернозёмной земли, на котором мы выращивали картошку, овощи и кроме всего прочего на чернозёме сами по себе росли шампиньоны – одна из дополнительных примет счастья!
Но и это ещё не всё. Мы купили корову! У нас было своё настоящее нормальное, обычное молоко!
Осенью, когда копали картошку и сваливали её для просушки кучей посреди комнаты, мы ощущали себя богачами.
Появлявшийся у коровы наследник, тоже проводил первые дни своего детства в этом же домике, в этой же комнате.
Но это всё, было счастьем!
