Проходя лечение в диспансере, они пили, курили и продолжали заниматься «любовью», что до бесконечности затягивало лечение, так как гонококк бойко циркулировал от одного к другому. Не успев вылечиться, заболевали снова. У персонала не было никакой возможности уследить за сексуально-буйными пациентами.
Дамы и «девушки» слонялись по внутрибольничному парку с отёкшими лицами, украшенными багровыми синяками и более чем смелой косметикой, вызывающей жалость и недоумение.
Гиганты секса мужского пола похабно шутили, тянули, прилипшие к губам окурки и натужно храбрились.
Приличной и даже полу приличной публики в этих местах в те времена ещё не было.
Обитатели венерических казематов вызывали у меня удивление, отвращение и не меньший интерес. Как и в психбольнице, все двери здесь запирались на замки, а документы пациентов были засекречены.
Когда я работала в психбольнице, то её обитатели казались мне понятными и даже близкими. Они вызывали у меня какие-то материнские чувства, когда с теплотой и пониманием смотришь на чудачества и забавы детей. Эти же казались мне прокажёнными и непостижимыми.
Поражали их беспечное хихиканье, бесстыдная наглость и опустошенность, а также внутренняя и внешняя небрежность. Это была интересная практика не только, для изучения медицины, она давала пищу к размышлениям и нагоняла страх перед опасностью «случайных встреч», являясь как бы вакцинацией против распущенности.
Что касается нашей личной семейной жизни, так она была, как мне теперь кажется, убого-прекрасной. По-шведски это звучит как."torpromantik", а по-русски как «романтика в хижине» или «рай в шалаше».
Прекрасными в этой жизни были свобода и любовь, а убогой была материально-экономическая часть. Но мы не грустили. Утром мы вместе уходили, а вечером вместе возвращались. Запросы были минимальными. Меня даже наряды не интересовали. Вероятное следствие того, что не интересовали мужчины (посторонние).
А по заверениям моего мужчины, я была чуть ли не самая красивая женщина, в любой одежде а ещё лучше – без неё, как он любил шутить.
Тем и прекрасна любовь, что когда мужчина влюблён – любимая кажется ему красавицей, но без любви и красавица не угодит.
Для изучения науки у меня были бессменная юбочка и кофточка, поверх которых надевался белый халатик, очень хорошо подчёркивающий всё лучшее, а лишнего, что следовало бы прятать, тогда ещё не было.
Да и с чего бы? Наш завтрак состоял из стакана молока и ломтика белого батона.
На обед каждый из нас покупал что-нибудь из скудных «деликатесов» своего буфета (он на работе, я в институте), не отличавшихся ни разнообразием ни продуктовой ценностью, но зато доступных по цене – копеечной. Завершив свой рабочий день, он приходил за мной в институт, и мы отравлялись в магазин за покупками.
В наш ассортимент входили: молоко, хлеб, масло и дополнительно либо селёдка, либо колбаса. Всё, конечно, в ограниченных количествах. Вернувшись домой, к своему столу «морёного дуба» и предварительно отделив и спрятав часть, предназначавшуюся на завтрак, мы устраивали маленький пир. Хуже было в выходные.
Наши мозги, свободные от работы и учёбы, почему-то зацикливались исключительно в гастрономическом направлении. Мы, например, с вожделением мечтали о рисовой молочной каше, в которой бы желтело в центре в луночке растопившееся сливочное масло. Мечта была совершенно неосуществимой, потому, что требовала покупки керогаза – прибора – чудо техники, снабжённого круглым резервуаром, из которого довольно экономно поступал керосин. Разжечь керогаз было большим искусством, иначе он безбожно дымил и жутко вонял, но, тем не менее, советские жители частных домов готовили еду именно на керогазах. (Подумать только, что когда наше поколение вымрёт, то человечество навсегда потеряет представление о таком чудном приборе! Неплохо бы вложить керогаз в гробницу советских фараонов, как важный предмет утвари советской эпохи. В назидание потомкам.)
Мы не могли купить керогаз, хотя он помогал бы нам жить экономней и есть по выходным дням горячую пищу.
Он стоил три рубля и с одной стороны, нам никак не удавалось урезать наши расходы, чтобы высвободить такой капитал, хотя, с другой стороны, отсутствие керогаза наносило ущерб нашей экономике и нашим желудкам – такова философская цепь цикличности и взаимозависимости в жизни.
Кстати пройдёт какое-то время и у каких-то дальних родственников каких-то сослуживцев Виталия окажется в сарае старый керогаз и мы в один из выходных дней поедем далеко за город, чтобы безвозмездно его получить.
Однако, как это почти всегда бывает в жизни, мы не успели насладиться этим счастьем, потому, что к тому времени вынуждены были съехать от Якова и поселиться у Розы, а у неё была плита и нам разрешалось раз в день ею пользоваться.
Но с керогазом мы не расставались. Он кочевал с нами по всем квартирам и периодически бывал важнейшим предметом нашего семейного счастья, до тех самых пор, пока мы не получили собственные 2х-комнатные хоромы на втором этаже, с газовой плитой, канализацией, ванной, а также горячей и холодной водой.
