– Ничего не хочу знать! – Он захлопнул балконную дверь, выдавил Машу совсем уж куда-то за пределы балкона и взмахнул заварочным чайником своей матери. Из носика тек бледный пар. – За племянницу, за Анюту. Она этот чай очень любила.
Галка не стала говорить ему, что не любила, – это был любимый чай матери, красно-кислый каркаде с ягодками малины, и Анюта покупала его за компанию. Волонтеры закивали согласно, хотели вернуться за чашечками из пары сервизов, один из которых, в розах и черных смородиновых ягодах, вообще выглядел новым, ни разу не использованным, но все коробки уже упаковали, и пришлось по очереди пить из носика. Помянули нехорошим словом коронавирус, который стирался из памяти стремительней, чем пресно-пустая Анюта, хоть и отдавался далеким эхом ушедших родных. От чая горело во рту. Виталий Павлович раскраснелся, будто в чайничке была водка.
– А завтра с новыми силами в бой! – рявкнул он на весь двор так, что пронеслось эхо.
Галка кивнула ему.
Ничего не хотелось говорить. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу на ледяном балконе, Кристина ворчала, что ей придется ловить такси, потому что ни одна газелька уже не ходит, Маша отчего-то смеялась, Дана плечом жалась к Галке. Палыч размахивал чайничком, как рапирой, и в конце концов вовсе выронил его, и чайник, мелькнув смородиновым боком, скрылся в холодной ночи.
Все свесились вниз, надеясь, что никому чайником не прилетело по голове. Нет – красные черепки лежали на сыром газоне с последними подтаявшими островками снега.
– На счастье! – решил Палыч и вернулся в квартиру, заканчивать с мусорными мешками.
Девочки потянулись следом за ним.
Последней ушла Галка – она докурила, глянула на небо, будто надеялась увидеть среди кое-где мелькающего холодного света далеких звезд материнский взгляд, и улыбнулась сама себе.
До завтра.
До новых встреч.