– Юмги, мне ведь придется тебя заново завоевывать, – говорил по давней привычке Олугд. – Я совершенно не знаю, какая ты на самом деле. Я не видел тебя. Сначала смотрел через призму восприятия моего отца, потом через приукрашенный кристалл твоей… нет, не гибели. Сна! Эйлис спит. Видишь, он пробуждается? Что же ты?.. Или тебе снится слишком сладкий сон, где все равны? Но посмотри, Юмги! Здесь, в малахитовом льорате, прямо сейчас настает твой идеал. Юмги… Юмги… Да, мы все затеряны в снах Эйлиса.
Олугд стер выступившие на глазах слезы, уже не такие, как в юности, не жаркие и безудержные. За двести лет он разучился слишком ярко выражать свои эмоции, к лучшему – так оказалось надо в этом жестоком мире, в котором чудеса вечно проливают свою благодать на кого-то другого.
И все же… что сделал он, спас ли кого-то, подал ли кому-то руку? Восставший ячед в свое время приютил его покойный отец, да и все хорошее для развития льората делал тоже только он. Сын же прогуливался по садам, краснел при виде своей недостижимой воительницы и вовсе не готовился к мудрому справедливому правлению, даже не пытался стать отважным воином. Потом… сотворил себе кумира, не вспоминая о настоящей Юмги. Она бы не хотела спастись одной из разрушенной башни. Тогда, конечно, не оставалось выбора, собирались в спешке, но с тех пор Олугд не возвращался в свои владения. Ведь рядом с ним оставалась Юмги, казалось, большего и не требовалось.
Но теперь он в полной мере осознавал, что ее бы не устроил такой расклад, потому что спасаются либо все вместе, либо вместе с честью погибают. А выбирать достойных и недостойных спасения – верная дорога в пропасть. Но неужели уже не существовало пути назад? Неужели все навек погибли, погребенные в опустевшем термитнике-башне? Тогда бы Юмги уже никогда не простила, и Олугд вновь не находил в себе сил, чтобы дозваться до камня, настроиться на ту же песню, волну, что и при исцелении Илэни. Любимая не простила бы, он устрашился ее гнева и отвращения за малодушие.
«Правильно, саркофаг нерушим», – внезапно с омерзением вспомнился голос Нармо в тот день, когда они сошлись в роковом поединке.
Олугд энергично вскочил, забыв о меланхоличной дреме, в которую погружался переполненный печалью дух. Если саркофаг был нерушим, значит, и все подруги-соратницы Юмги, все ее друзья и знакомые остались на тех же местах, где их настигла каменная чума. В этом состояло единственное ее преимущество: серая порода обладала такой прочностью, что ее не брали даже когти-мечи льоров.
– Юмги! Мы вернемся в наш льорат! Мы вернем к жизни всех твоих подруг! Всех друзей! Твоего отца! Всех! – воскликнул воодушевленно Олугд, оббежав раз пять вокруг статуи. Только спустя пару минут он заметил, что из-за кустов за ним наблюдает Инаи и глядит как на сумасшедшего. Друг ничего не сказал, только украдкой пожал плечами и пошел своей дорогой дальше по башне, которая превратилась в кипящий работой городок.
– Мы должны вернуться в наш льорат! Да, не бежать от каменной чумы, – сбивчиво твердил самому себе Олугд.
Однако вновь остановился подле статуи, раскинув руки, словно у механической игрушки кончился завод. Лихорадочная жажда деятельности разгоняла по жилам адреналин, но не подсказывала, каков первый шаг к настоящей разгадке.
«Но у меня нет талисмана», – вспомнил Олугд. Он все еще считал, что Сарнибу расколдовал свои владения, отдав им мощь самоцвета. В таком случае вставал вопрос, почему сам льор не лишился магии. Напротив, малахитовый чародей, казалось, сделался сильнее, чем раньше, а его коренастая фигура – выше. Он превратился в защитника всех людей и животных, и к тем и к другим он находил верный подход, легко договаривался со всеми. Но, может, в том состояла особенность его камня?
Олугд тайно завидовал такой силе: ему-то едва хватало магии на бытовые мелочи, которые он не привык делать руками, например заправлять покрывала на кроватях. Или же все оттого, что раньше он слишком надеялся на силу фамильной реликвии?
Молодой чародей крепко задумался, замерев на месте. Лишь в саду шелестела вода, и Юмги застыла посреди сплетений трав и цветов прекрасной мраморной нимфой. Но не украшают сады живыми статуями! Живым не поклоняются, не возводят в абсолют, не создают свой персональный культ. С живыми идут вместе через все трудности и невзгоды судьбы, возможно, в чем-то спорят, но всегда заботятся друг о друге.
«Готов ли я заботиться о живой Юмги так же, как заботился о статуе? Нет, не так же, по-другому, не как алчный колдун к сокровищу. Относиться как человек к человеку, к равной: считаться и с ее характером, и с ее идеалами».
Чародей нервно выдалбливал носком сапога ямку в щебенке парковой дорожки. Он прислушивался к пробудившимся чувствам, новому взгляду на мир. До этого он считал себя почти идеалом, порядочным и честным. Но был ли он достаточно честен по отношению к самому себе?
