В книге воспоминаний преподавателя и интеллигента Евгении Алексеевны Вейтбрехт показаны события жизни России - от начала Николая II до эпохи электрификации, ликвидации безграмотности, советских пятилеток, Ленинградской блокады и первых послевоенных десятилетий. Но это не просто хроника, лучшие заметки или впечатления наблюдательного неравнодушного человека, что само по себе есть документ эпохи, а искренняя и высокохудожественная мемуарная проза, в самом что называется "герценовском" понимании этого слова. Представленные автором живописные картины жизни минувшего и настоящего: Гатчина, Петроград, Ленинград, Могилев или Новосибирск военной поры невероятно выпукло и доподлинно показаны на фоне судеб гениального множества окружающих ее ярких людей, как самых близких, родных, сослуживцев из числа военных, ученых, актеров, художников, так и людей случайных, далеких, почти незаметных. Мемуары Е. А. Вейтбрехт - подлинные "этюды оптимизма".
показаны события жизни России - от начала царствования Николая II до эпохи электрификации,ликвидации безграмотности, советских пятилеток, Ленинградской блокады и первых
послевоенных десятилетий. Но это не просто хроника, лучшие заметки или впечатления
наблюдательного неравнодушного человека, что само по себе есть документ эпохи, а искренняя
и высокохудожественная мемуарная проза, в самом что называется "герценовском" понимании
этого слова. Представленные автором живописные картины жизни минувшего и настоящего:Гатчина, Петроград, Ленинград, Могилев или Новосибирск военной поры невероятно выпукло и
доподленно показаны на фоне судеб гениального множества окружающих ее ярких людей, как
самых близких, родных, сослуживцев из числа военных, ученых, актеров, художников, так и
людей случайных, далеких, почти незаметных. Мемуары Е. А. Вейтбрехт - подлинные "этюды
оптимизма". Все изложенное на этих страницах -...
Моя душа - элизиум теней
Вейтбрехт Евгения
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ или ДВЕРЬ В ЭТУ КНИГУ
«Жизнь! На что ты нам дана…»
« ... Я не думаю, что только исключительные личности имеют право рассказывать о себе.
Напротив, я полагаю, что очень интересно, когда это делают простые смертные».
« … Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание и особенно выписанное еще из детства, из
родительского дома. Если много набрать таких воспоминаний с собою в Жизнь, то спасён
Человек на всю Жизнь».
«Мы боимся, мы ни за что не хотим отпускать наши вещи обратно в природу, откуда
вышли они. Флобер желал быть похороненным вместе со своей чернильницей. Но
чернильнице было бы скучно без пера, перу без бумаги, бумаге без стола, столу без
комнаты, комнате без дома, дому без города. И как ни старайся человек, истлевает он сам, истлевают и его вещи. И лучше, чем мумии лежать в расписном саркофаге, на музейном
сквозняке, - приятнее и как-то честнее, - истлеть в земле, куда возвращаются в свой черед
и игрушки, и линотипы, и зубочистки, и автомобили».
Лев Толстой утверждал, что существует, по крайней мере, три признака, которыми должен
обладать настоящий и хороший писатель: во-первых, он должен высказать что-то очень
ценное, непреходящее и полезное для многих людей. Во-вторых, он обязан это своё
«слово» выразить правильно, то есть понятно и доступно. И, в-третьих, стараться быть
правдивым. Такими, по его мнению, были Достоевский, Диккенс и, прежде всего, Огюст
Флобер.
Я смею думать, нет, я утверждаю, что литературные воспоминания Евгении Алексеевны
Вейтбрехт, по совокупности, обладают этими тремя «толстовскими» качествами в самой
полной мере: и как образец абсолютного освоения труднейшего жанра словесного
творчества, каким являются мемуары, и необыкновенной выразительной «житийной,
бытовой, философской» поэтикой текста, поэтикой изложения автором простых фактов и
серьезных великих событий русской и советской жизни на протяжении почти 80 страдных
лет (начиная с последней четверти 19 века), выпавших на её долю.
Как известно, Александр Герцен, начавший было на старости лет кропать свои
воспоминания исключительно для дочерей, перечитав вслух первые три – четыре главки, вдруг обнаружил, что описанные в них конкретные факты и обстоятельства его
собственной личной жизни, то бишь родительский дом, отец, мать, мачеха, юность,
сиротство, учеба, первые книги, пансион, сверстники, мятежные мысли, ссылка, женитьба, изгнание, Огарев, Станкевич, Дуббельт - всё это происходило в крайней близости и
неотрывно от жизни и судеб его Москвы, Воробьевых гор, Петербурга, Парижа,
провинциальной Вятки, той же Твери или Лондона.