Ливеровские, Бурцевы, Погодины, двоюрдный брат Всеволод Исидорович со своей
будущей женой Марией Эдмондовной Седельницкой . Она – ученица Консерватории,
обладательница прекрасного голоса и обаятельной внешности, он – будущий адвокат,
человек необычайной музыкальности, составляли прекрасную пару. К рождению Нины
приехала к нам и моя мачеха. Какой теплотой и радостью обвеяно для меня это лето.
С осени Николай Арнольдович нанял квартиру на Сергиевской, 15, все перевез и устроил
к нашему приезду из Луги. Квартира была светлая, приятная, но два года, в ней прожитые, были очень тяжелые. Я, как всегда после родов, чувствовала себя плохо, кормление
истощило меня. Плохое самочувствие усугублялось бессонницей. Приходилось много
работать, так как наша няня при своей сказочной трудоспособности не могла обслужить
такую большую семью. На следующую зиму нам готовился новый удар. Здоровье мое все
ухудшалось, пришлось пригласить врача. Он нашел у меня туберкулез, а, когда узнал, что
моя мать умерла в 29 лет от этой болезни, то, выстукивая меня вторично, все время
неодобрительно покачивал головой. После его визита у нас началась паника. Плакал у
меня на груди Николай Арнольдович, плакала в кухне няня. «Ей надо побольше есть, а она
не хочет – что я буду с ней делать!», – говорила она. Мне приходилось их утешать.
«Лежать в постели и есть каши с много, много масла, затем санаторий на два месяца», –
таково было предписание плохо говорившего по-русски Бунге, чудесного врача и человека.
Няня со свойственной ей преданностью добросовестно кормила меня разными кашами с
маслом через каждые два часа. Пятилетняя Олечка, с детства отличавшаяся сердечностью, понимала уже, что мамочке плохо, и помогала, как могла, возясь с двухлетней шалуньей
Ниной. В том же доме против нас жила моя тетя Анна Петровна, у которой несколько лет
спустя был запоздалый роман с Коковцевым. Совершенно свободная от всяких забот, она
полюбила мою старшую дочь и ежедневно на несколько часов брала ее к себе, Наташе
надо было спуститься с нашего второго этажа, перейти маленький двор и подняться во
второй этаж. Весь путь она проделывала самостоятельно. Но в случае, если хоть издалека
приметит кошку, возвращалась, и няня должна была проводить ее. Анна Петровна учила
Наташу читать, писать и вышивать. Педагогический прием был такой: она брала руку
Наташи и писала и вышивала сама, орудуя этой рукой. Читала она тоже сама, а девочка
повторяла. Результаты получились довольно слабые. Но как она нам помогала, беря
Наташу к себе и занимаясь с ней, и как я была ей благодарна. А через четыре года во время
романа с Коковцевым она предложила нам устроить Наташу бесплатно в
проветривала спальню. Я лежала в детской, младшие дети играли около меня. Олечка
старалась утихомирить Нину, внушая ей, что мамочка больна, шалить нельзя. Нина, как
нарочно, шумела, шалила все больше. Олечка, выбившись из сил, попугала ее: «если ты не
перестанешь шалить, я приведу со двора дворника». И это не произвело должного
впечатления. Тогда Олечка исчезла на несколько минут. И каково было мое изумление, когда я увидела около кровати нашего, правда, очень симпатичного дворника – Кузьму.
Олечка в шубе и шапке стояла рядом с ним, держась за его руку. В другой руке у него была
метла, которой он грозил Нине. Испуганная девочка влезла на постель и спряталась за
моей спиной. До того потешная была эта сцена, что я потом долго без смеха не могла ее
вспомнить. Кузьма быстро исчез, спеша к своим делам. Олечка, располагая таким
педагогическим воздействием, сразу приобрела авторитет у младшей сестры. Нина очень
любила ее и называла «самая лучшая».
36
Из санатория в Детском Селе я сбежала через неделю, стосковавшись по семье и дому. От
усиленного питания я пополнела и стала поправляться. Пришлось нам взять в помощь
няне вторую прислугу, тоже польку – Ядвигу. Она пробыла у нас десять лет, мы все очень
любили эту милую девушку, и только революция заставила нас расстаться с ней.
Впечатление о моей жизни в эти годы будет неполное, если не упомянуть о
Борисе Ивановиче Карагодине – друге нашей семьи. Вскоре после замужества Николай
Арнольдович познакомил меня со своим близким товарищем Карагодиным и упомянул,
между прочим, что он считается женихом очень милой девушки, родственницы
полковника Брянцева. На Бориса Ивановича я обратила мало внимания, он не танцевал, был очень неразговорчив. При хорошем росте и фигуре, лицо его с довольно правильными
чертами лица, отличалось каким-то нездоровым землистым цветом. А вот родственницу
Брянцевах я находила очень привлекательной. Белорозовая, пухленькая, стройная
блондинка с толстой русой косой до колен. У меня в альбоме долго хранилась ее карточка.
Николай Арнольдович говорил мне, что Брянцевы очень сочувственно относятся к
предполагаемому браку, но Борис Иванович почему-то медлит с предложением.
