преподавателем западной литературы была моя двоюродная сестра, впоследствии
профессор Мария Исидоровна Ливеровская.
Удобна была для нас и территориальная близость гимназии. Серьезным препятствием
служила высокая оплата за учение – 150 рублей в год в первых трех классах и 200 рублей в
последующих. Плата в казенных учебных гимназиях была 60 руб. в год. Контингент
учащихся гимназии состоял из детей хорошо оплачиваемых на службе интеллигентов или
просто богатых культурных людей. Николай Арнольдович получал тогда зарплату
200 рублей в месяц и, чтобы оплатить годовое обучение Оли в четвертом классе,
приходилось отдавать месячный оклад. А когда через два года в ту же гимназию поступила
Нина, то мы за двух платили почти два месячных оклада. Кроме того, дети получали в
гимназии горячие завтраки, очень хорошие, но дорогие. Девиз «все для детей» был у нас
всегда решающим в вопросах их здоровья и образования. Кроме того неизменно шло
обучение детей музыке и двум иностранным языкам. Оля была очень способна к музыке, преподаватели говорили о Консерватории. Я никогда не забуду, как хорошо звучала в ее
исполнении «Лунная соната» Бетховена. Нина проявляла исключительную одаренность в
изучении языков. В детстве, до революции она свободно говорила на двух иностранных
языках. Английским она занималась после революции. Николай Арнольдович был
недоволен, что все, что он зарабатывал, я тратила на детей. Ему хотелось, чтобы я была
хорошо одета, имела хорошие вещи. «Посмотри кругом, – говорил он мне, – как у детей, когда они вырастают, мало развито чувство благодарности и как плохо они обычно
относятся к родителям». Такие речи я часто слышала и от других людей. У меня всегда
был один ответ: «Я своим детям дам все, что могу, и ничего не буду ждать в обмен».
Этот период вспоминается мне как один из самых светлых в моей жизни. Созданная мною
семья жила в атмосфере взаимного уважения и любви. Не помню, чтобы я когда-нибудь, рассердившись, повысила голос или произнесла бранное слово по отношению к детям или
прислуге, не говоря уже о муже. К прислугам у меня было особое отношение. Я считала
их членами семьи, и моя забота распространялась на всю их жизнь. Нечего говорить о
питании – они имели все наравне с нами. В моем хозяйстве всего было вдоволь, ничто не
запиралось и не контролировалось. Но был период, когда Ядвига плохо себя чувствовала, недомогала. Я устроила ей дополнительное питание – бутылку молока в день. Также
внимательна я была и к няне. Ревнивой Фране казалось, что дети любят веселую, молодую
Ядвягу больше, чем ее. Она приходила ко мне ябедничать: «Ядвига утром мажет себе
булку маслом», – докладывала она. «Очень хорошо, а почему же вы не мажете, масло
покупается для всех». Я смеялась в душе, дело было в том, что сама няня не любила
масла. Другой раз она высказала недовольство, что Ядвига угощает своих гостей вареньем.
Я опять ответила, что «пускай угощает, варенья у нас много, на всех хватит».
41
Няня два раза ездила в Олиту повидаться с матерью. Второй раз привезла с собой 14-
летнего сына, единственного из трех детей, оставшегося в живых. Он мечтал о профессии
портного. Николай Арнольдович устроил его учеником одного из лучших портных
Петербурга. Праздники он проводил у нас. Бедный мальчик не вынес и года пребывания в
Петербурге. Перемена климата оказалась для него губительной. Он буквально сгорел от
скоротечной чахотки. Мы с Николаем Арнольдовичем делали все, чтобы его спасти. Наша
няня очень горевала после смерти единственного сына. Почти в это же время она потеряла
и мать. По воскресеньям утром Франя уходила с молитвенником в костел и часто ездила
на кладбище, на могилу сына.
Про жизнь у меня няня и теперь, вспоминая, говорит: «У Евгении Алексеевны жила, как в
раю». Очень душевно привязана к нашей семье была и Ядвига.
Моя семейная жизнь до 1914 года текла в согласии и была проникнута теплой радостью.
Над нами сияло голубое небо и, если кое-где намечались тучки, то верилось, что они
рассеятся, не нарушая нашего покоя. Но ничто не могло остановить рокового течения
жизни.
По моим долголетним наблюдениям, в женщине всегда можно различить превалирование
одного из трех элементов: «женщина», «мать» или «человек». В себе я отмечала всегда
стремление быть, прежде всего, человеком, затем матерью и, в-третьих, женщиной. Был у
меня в жизни период, когда женщина боролась с матерью, стараясь стать с ней в одну
линию. Но стремление к благородству, порядочности всегда было выше всего другого.
Трудно определить начало, возникновение тяжелого периода моей жизни, который можно
назвать переоценкой ценностей. Все мои переживания этого периода носили характер
стихийности. Сохранить статус-кво велением воли и разума оказалось невозможным. Уже
в 1913 году меня, всегда бодрую и энергичную, стала понемногу одолевать какая-то тоска, апатия. Я и физически стала хуже себя чувствовать, похудела, побледнела. Часто после
бессонной ночи вставала с постели в состоянии физической и душевной прострации.
Теплая ванна материнства со всеми малыми делами и заботами удовлетворяла меня все
