вести торговое предприятие. Да и время было трудное. Все эти учреждения возникали и
лопались, как мыльные пузыри.
В одно из таких маленьких кафе на Кирочной, как раз напротив Воскресенского
проспекта, я и обратилась с предложением поставлять ежедневно свежие меренги. Хозяин, бывший полковник и его жена, изящная дама, стоявшие за прилавком, согласились.
Недели через две полковник спросил меня, не хочу ли я взять на себя полностью ведение
кафе. При этом поставил условием, что его семья будет поставлять нам ежедневно свои
изделия. Моим девочкам очень понравилась мысль иметь свое кафе, и они уговорили меня
согласиться. Но очень скоро мы поняли, что это дело хлопотливое и невыгодное. Дочери
мои учились, я служила, и нам приходилось оплачивать человека для постоянного
прибывания за прилавком. Место было не бойкое, торговля шла плохо. Хитрый полковник
оказался в выгодном положении. Мы были обязаны ежедневно брать и оплачивать его
товар, а его неохотно покупали, и он нам был не нужен. Кроме того, это дело было
рискованное и даже опасное в то неустановившееся время.
Однажды вечером мы отпустили нашу продавщицу и остались втроем, я и две старшие
дочери. Было поздно, надо было запирать кафе и идти домой. Только что мы закрыли
дверь на улицу, как к еще освещенному кафе подошла группа сильно подвыпивших
молодых шалопаев и стала стучаться, прося впустить их. Хорошо, что моя старшая дочь
Наташа быстро догадалась запереть вторую дверь на двор. Постучав в одну дверь,
хулиганы нашли вторую и стали ломиться в нее. Помнится, мы потушили свет и сидели
тихонько в темноте, порядком перетрусив. Все обошлось благополучно. Хозяин кафе был
взбешен, когда я вернула ему ключи от кафе и категорически отказалась вести торговлю.
Он был рад, что нашел дураков, и думал прибрать нас к рукам всерьез и надолго.
Полковник скандалил, старался уверить меня, что, разрывая наше соглашение, я поступаю
нечестно. Странные были у него представления о честности.
Немного спустя мои старшие дочери работали продавщицами в ресторане того же типа, открытого на Невском группой интеллигентов. Но и он просуществовал не больше месяца.
Разумеется, ни нянины булочки, ни пирожные не включались в нашей питание. Мы ели
конину, лепешки из кофейной гущи. Хлеб доставали с трудом и в очень ограниченном и
количестве.
Вспоминается сочельник 1918 года, мои именины. У нас были гости. Мой кузен
Всеволод Исидорович с женой, вскоре покинувшие Петербург, и Наташина подруга по
гимназии, где они пробыли вместе два года – Лида Павлова. Эта семнадцатилетняя
девочка была дочерью хозяина знаменитого тогда
1918 году она была ученицей балетной школы. Окончив ее в первые годы революции, она
вышла замуж и вместе с мужем эмигрировала в Париж, где у нее были родственники
матери-француженки. Там ее ждало даже небольшое наследство, доходы с маленькой
табачной лавочки. Она была некрасивая, но очень изящная. Думается, что в Париже ей, как ученице лучшей в мире балетной школы, был обеспечен большой артистический
успех.
46
В тот вечер мы хорошо накормили своих гостей. Няня состряпала нам великолепный
именинный ужин. Она где-то раздобыла ржи и сделала из нее большую кастрюлю каши.
Постное масло было тогда из доступных продуктов питания. Из картофельной шелухи с
небольшой примесью муки был подан громадный пирог, начиненный кониной. Чай бы
сервирован с сахарином и лепешками из кофейной гущи тоже на сахарине.
Благодаря няниным стараниям мы каждый день имели какую-то еду. Пирог из шелухи не
был для нас редкостным кушаньем, как для наших совершенно изголодавшихся гостей. Не
знаю, имели ли явства, подаваемые на пиршествах Лукулла, такой успех, как наш ужин.
Главное, всего было много, все наелись до отвала. Лиде Павловой сделалось дурно, но
пролежав часок в полном покое на Наташиной постели, она объявила, что все прошло
благополучно. Всеволод Исидорович, всегда корректный, просил разрешения расстегнуть
жилетку.
Мы все сильно исхудали, но не падали духом. Гимназия Таганцевой, как частная,
прекратила свое существование. Оля и Нина, вместе со всеми учащимися девочками,
влились в
1918 году окончила Екатериненский институт и вместе со своей подругой Вероникой Мец
поступила воспитательницей в детский дом, организованный педагогом Березовым.
Последний год в институте девочки пользовались большой свободой. Помнится, Наташа
жила дома и только ходила на занятия в бывший Павловский институт. У нашей красивой
Наташи появилось много поклонников. Ее прозвали мадонной. «Пойдем поклониться
мадонне», – говорили молодые люди.
Воспитательницей она пробыла очень недолго, в начале 1919 года вышла замуж за
секретаря Андреевой (в то время жены Горького)
кинорежиссер, прославившийся постановкой фильма «Чапаев». Тотчас после свадьбы
молодые уехали в Одессу, куда Сережа получил назначение. Ему было 19 лет, ей 18.
Молодые, красивые, влюбленные, на них любо было смотреть. Грустно было расставаться
