– Такого не бывает, Гришенька. Оригиналы так просто не находятся шесть столетий спустя и именно тогда, когда в моде оказываются мистификации, а просвещенная государыня испытывает интерес к древней книжности, сама пишет исторические сочинения и в том числе упоминает в них не самый известный поход князя Игоря и предшествующее ему солнечное затмение. А потом по странному совпадению находится древняя повесть с тем же самым сюжетом. А потом по еще более странной случайности оригинал теряется, чтобы никто из ученых не смог на него взглянуть. На что это больше всего похоже?
– Не знаю.
– А я тебе скажу на что. На преступление, следы которого довольно неуклюже замели.
– А Пушкин?
– Что Пушкин?
– Пушкин говорил о том, что в восемнадцатом веке этого никто не смог бы написать.
– Естественно, ему важно было Державина поддеть. Державин-де не знал русского языка. Это же просто бонмо, острота, отголоски «Арзамаса». Да и потом, когда он это говорил? В тридцать шестом, когда написал «Капитанскую дочку» и заочно спорил с Державиным из-за Пугачева?
– Он не мог знать державинских воспоминаний, – сказал Бодуэн отрывисто. – Они были напечатаны после его смерти.
– Это еще надо доказать. Мог и знать. Я, например, считаю, что знал. История темная, но к подлинности и авторству «Слова» она всё равно отношения не имеет. Пушкин, между прочим, думал, что и песни Оссиана – подлинная вещь. И «Песни западных славян» за чистую монету принимал, а Мериме потом перед ним за невольный обман извинялся. Он поэт, а не ученый. Да и вообще, что за аргумент такой: некому было написать? А Толстой, например, говорил, что «Слово» – это подделка. И Константин Аксаков так считал. И Ремизов Алексей Михайлович. Только это всё оценочные суждения, а мне истина нужна, но я ее же и боюсь. Первый раз в жизни боюсь. Вот ты послушай, Гриша, что я про это думаю, и скажи мне, прав я или не прав. Ведь главный вопрос всегда был такой: если это мистификация, то кому и зачем она потребовалась?
– Ну и кому? – спросил Бодуэн с неудовольствием. – А главное, я не понимаю: тебе-то это зачем нужно? Ты же неглупый человек, Даня, у тебя какая-никакая, а репутация. Добро бы Бокренок или Сыроед так резвились. Но от тебя я этого не ожидал, нет.
«А я – да», – подумал Павлик. Он с самого начала хотел либо уйти, либо себя обнаружить, но вдруг понял, что делать этого не следует и то, что именно от Дани он нечто необычное ожидал, таинственным образом давало ему право остаться свидетелем их странного разговора.
– Ты же не хуже меня, Кантор, понимать должен, что проблема авторства «Слова» – от начала до конца надуманная. Средневековому человеку вообще неважно было, кто и когда его написал.
«Это что же значит? – Непомилуев вспомнил свой разговор с нянечкой и огорчился. – Что я тоже средневековый?»
– Они анонимность в принцип возводили, – продолжал вразумлять Данилу Бодуэн. – А те, кто этих элементарных вещей не понимает, суть шарлатаны, неучи или безумцы. Вокруг «Слова» как мотыльки вьются, разный бред несут и кого только в авторы не записывают! Неужели и ты, Данилка, в эту армию подался? Я не хочу тебя среди профанов видеть. Сгоришь ты, брат, на этом огоньке.
– А ты погоди, не пророчь, не обвиняй меня так сразу, а лучше замри и внемли, – возразил Даниил вдохновенно и вцепился в бороду, чтоб не упасть. – Вот смотри, Гришка. Ты говоришь, средневековый человек, а я тебе в ответ: восемнадцатый век, восьмидесятые годы, Россия собирается присоединить к себе Грузию, Георгиевский трактат и всё прочее. Но у грузин есть древний эпос, у русских нету. И тогда Екатерина делает политический заказ. Найти средневековую русскую поэму, чтобы доказать историческое превосходство России.
– Ей-то оно зачем?
– Дурак ты и сам ничего не понимаешь! – рассердился Данила. – Она в эту страну вложилась, и всерьез, жизнь на нее свою поставила. И ей это было надо, чтобы разговаривать с грузинскими князьями как минимум на равных. Тем более что у грузин речь шла о царице Тамаре. Царице! И все это понимали. И вот они начинают искать. Рассердить Екатерину нельзя, это немыслимое дело. Они ищут, ищут, ищут, а потом находят и, – блеснули глаза Данилы, – подносят матушке.
– Про поражение? Екатерина заказывает написать историю одного поражения и тем самым ответить победоносному, апологетическому, царственному «Витязю в тигровой шкуре»? Очень умно! И где тут женская месть?
– Да нигде! Не это же важно! – воскликнул еще звонче Кантор. – Как ты не понимаешь? Екатерина, может быть, другое совсем заказала или вообще ничего не заказывала, она дала задание найти эпос и, возможно, намекнула на образец, тоже, кстати, не с самой очевидной историей происхождения и утраченным оригиналом.
– Упаси тебя Бог сказать это хоть одному грузину, – пробормотал Бодуэн.
