– Нет, на заставу не надо. Я дальше сам пойду.
Пологий берег кончился и уперся в скалы. Узкая тропа вела через отверстие в скале и дальше в просторную пещеру. Павлик обошел ее, угадывая следы далекого присутствия неизвестных людей, а потом поднялся наверх и сел на большую серую плиту, по-прежнему не ощущая ни холода, ни тепла. Начался прилив, вода быстро наступала и бурлила среди заросших жесткими водорослями камней, какие-то жучки, червячки, крабики скособоченно по ним ползли, плеснулось несколько рыбин. Павлик смотрел на океан, на больших черных птиц, которые над ним кружили. Медведь, которого они спугнули, а может быть, другой, показался из-за песчаной дюны и пошел вдоль воды. Павлика он то ли не заметил, то ли не обратил на него внимания. Прошел в нескольких метрах – похожий на большую корову, только очень вонючий и ловкий. Ветер, сначала ровный, устойчивый, меж тем сделался сильнее. Не встречая препятствий, он проходил сквозь остров, и Павлик понял, что в следующее мгновение его сдует в океан. Он изо всех сил пытался уцепиться за камень, но пальцы скользили по гладкой поверхности. «Ни фига, – подумал Павлик, – я так просто не сдамся. Я цепляться буду. Мне дальше некуда идти, там кончается моя Родина».
За свистом ветра в гулкой пещере послышались далекие голоса.
– И он что, прямо от тебя в храм пришел? Ты что наделала, девка, понимаешь?
– Откуда ж я знала, что он к вам пойдет? – женский голос прозвучал надрывно и жалобно. – Он мне не говорил ничего.
– Сколько времени прошло?
– Он утром рано ушел, шести не было.
– Ты другой день не могла выбрать? – произнес мужчина с угрозой. – Да еще заговоры свои мерзкие, поди, читала. Ну, чего молчишь? Читала? А теперь помощи у меня просишь?
– А что я должна была делать? Он не смотрел на меня. Он на другую смотрел! – выкрикнула девушка.
– Ну и пусть бы смотрел. Твое какое дело?
«Зачем он так на нее ругается? – подумал Павлик. – Не надо ругаться. Она хорошая, она просто шкурку поторопилась сжечь».
– Помогите ему. Вы же можете, вы святой жизни человек.
– Замолчи!
– А он… На нем грехов нету.
– Не было, а теперь есть. Я его еле окрестить сумел. А теперь не знаю, что с ним будет. Такого ни одна душа не выдержит.
– На мне этот грех, на мне, – твердил женский голос. – А он… он из того самого города… Они же там все смертники. До сорока не доживают. За что же его еще раньше? Он род свой продлить должен.
«Откуда она знает, откуда я? – удивился Павлик. – И зачем все эти глупости? До сорока не доживают. Так только раньше бывало, в самом начале, когда город построили. А теперь у нас и профилактории, и санатории, и диспансеризация обязательная. И когда завод проектировали, то розу ветров учли, всё грамотно сделали. У нас улицы чисто моют. С мылом. Это же всё пропаганда вражеская».
– А вы можете его отмолить. Я знаю, я слышала про вас. Вы мертвых воскрешали. На вас благодать.
– Дура ты. Уходи с моих глаз долой.
– Вы меня ругайте сколько хотите, гоните, кричите на меня, бейте, только его спасите.
Павлик слышал ее слезы, и ему хотелось встать и прогнать сердитого человека, который посмел отругать его Люду, и в какой-то момент, когда всё пропало, этот голос стал единственным, что доносилось сквозь толщу скал, его обступившую.
– А я не жалею ни о чем. Батя говорит, будто не должна я была его совращать, права никакого не имела. Да еще старуху в грех ввела. Она, говорит, если б знала, да разве позволила бы такое? Лежит теперь, не встает, дед на рыбалку не ходит, за ней ухаживает. Помрет старуха – всё на моей совести будет. А я, Аленка, одно знаю: человек столько живет, сколько ему на роду написано. А если с ним что-то случится, пусть лучше так, пусть он это узнает.
«Конечно, – подумал Павлик. – Конечно, она права. Мне теперь не страшно: я пережил за этот месяц столько, сколько не переживал за всю жизнь. Если бы раньше, было бы совсем жалко, а так вроде и ничего».
Сквозь и бред, и сон ему казалось, что он слышит голоса Люды, Алены, Эдика, Семибратского и даже Музы Георгиевны.
– Лагерь восстал.
«Я читал недавно про восставший лагерь. Где-то тоже восстал лагерь, и подтягивали войска, и кровью всё залили, но потом всё равно всех отпустили. Если лагерь восстал, значит, скоро конец».
– А теперь иди, девка, стаптывай свои башмаки. И не вздумай его найти.
Павлик шел вдоль реки. Она была неширокая, но быстрая, с прозрачной водой и каменистым дном. Изгибаясь, река уходила в сторону моря. Сильный ветер шерстил поверхность воды, и два потока – течения реки и приливной волны – сталкивались под мостом. На берегу стоял в плащ-палатке и болотных сапогах рыбак. Он бросал против ветра спиннинг в сторону устья, но крупная яркая блесна летела недалеко и возвращалась каждый раз пустая.
– Не, не будет, Павка, сегодня рыбалки, – повернулся рыбак, и Павлик узнал Передистова. – Не зашла рыба в речку. А почему не зашла – кто его знает. Хочешь попробовать?
