Но близь Невы один старинный домКазался полн священной тишиною,Все важностью наследственною в немИ роскошью дышало вековою:Украшен был он княжеским гербом;Из мрамора волнистого колонныКругом теснились чинно и балконыЧугунные, воздушною семьей,Меж них гордились дивною резьбой;И окон ряд, всегда прозрачно-темных,Манил, пугая, взор очей нескромных.Прощальный образ Северной Пальмиры!
Внешний облик особняка, столь характерный для минувшего века, быть может, создание Фельтена, вызывает тени угаснувшей жизни.
Пора была, боярская пора!Теснилась знать в роскошные покои —Былая знать минувшего двора,Забытых дел померкшие герои!Музыкой тут гремели вечера,В Неве дробился блеск высоких окон,Напудренный мелькал и вился локон,И часто ножка с красным каблучкомДавала знак условный под столом;И старики в звездах и бриллиантахСудили резко о тогдашних франтах.Тени прошлого, навеянные белой ночью, исчезают. Две жизни встречаются в тихих покоях. Одна, как и самый «старинный дом», остаток Северной Пальмиры.
Тот век прошел, и люди те прошли.Сменили их другие; род стариннойПеревелся; в готической пылиПортреты гордых бар, краса гостиной,Забытые тускнели; порослиДворы травой; и блеск сменив бывалой,Сырая мгла и сумрак длинной залойСпокойно завладели… Тихий домКазался пуст, но жил хозяин в нем,Старик худой и с виду величавый,Озлобленный на новый век и нравы.Другая жизнь, чуждая старине затеплилась, как слабый свет лампады в сумраке и сырой мгле особняка.
Она росла, как ландыш за стеклом,Или скорей, как бледный цвет подснежный.…Она сходила в длинный зал,Но бегать в нем ей как-то страшно было,И как-то странно детский шаг звучалМежду колонн. Разрытою могилойНад юной жизнью воздух там дышал;И в зеркалах являлися предметыДлиннее и бесцветнее, одетыКакой-то мертвой дымкою; и вдругНеясный шорох слышался вокруг:То загремит, то снова тише, тише…(То были тени предков или мыши!)И что ж? Она привыкла толковатьПо-своему развалин говор странный…Старый мир разрушается, мир когда-то крепкий и блестящий. Нежный цветок выросший среди развалин, сможет ли он у раскрытой могилы пробиться к свету? В глазах молодой девушки темно, как в синем море. В страшном городе, где люди забыли вечное небо, ей грозит гибель. Но горе и самому городу Петра!
По свидетельству Сологуба, волновал и Лермонтова образ гибнущего Петербурга. Поэт любил чертить пером и даже кистью вид разоренного моря, из-за которого поднималась оконечность Александровской колонны с венчающим ее Ангелом. В приписываемом ему отрывке выведен образ гибнущего города, караемого судьбою.
И день настал, и истощилосьДолготерпение судьбы,И море с шумом ополчилосьНа миг решительной борьбы[49].Но что для земного бога – всевластного царя – угроза стихий. Древний Ксеркс возложил на непокорный Понт тяжкие цепи[50].
И царь смотрел; и, окруженТолпой льстецов, смеялся он…Царь знает, что к борьбе такой привык его гранитный город.
И раздался его приказ.Вот ждет, довольный сам собой,Что море спрячется как раз.Но судьба изрекла свой приговор:
Дружины вольные не внемлют,Встают, ревут, дворец объемлют. 
