Так вот, Белогуров меня совершенно потряс. Примерно через месяц после того, как все закончилось, Антоша возник на пороге нашей квартиры. Мы с Милой как раз пили чай с пирогами. Тетя без ума от Антоши, поэтому молодой человек немедленно был усажен за стол.
– Женя… Евгения Максимовна… – Паренек отчаянно волновался, и я положила ему на тарелку кусок пирога побольше. Вот акулу пера точно не мешает подкормить…
– Ты что, предложение мне хочешь сделать? – поинтересовалась я, наливая журналисту чаю.
Антон вытаращил глаза:
– Какое… предложение?
– Ну, не знаю. Руки и сердца, к примеру.
– Да что вы, Женя, как я могу! – засмеялся Белогуров. Но шоковая терапия подействовала – ступор прошел, и Антон смог перейти к цели своего визита. – Вот. Это вам. – И Белогуров выложил на стол сверток в подарочной упаковке. Я с подозрением уставилась на бумагу с изображением снеговиков на лыжах.
– Это что? Новый год давно прошел.
– Это подарок. Для вас. А бумага еще с Нового года осталась. – Антоша мямлил, но глаза его горели непонятной пока гордостью.
– Женечка, не мучай мальчика, открой, – тихонько сказала Мила.
Я пожала плечами и развернула блестящую бумагу.
Под ней обнаружилась книга в обложке. «Фурия с пистолетом». И рисунок – грудастая девица с развевающимися волосами держит пистолет такого размера, какого и не бывает.
– Антон, это что такое?
– Это, Евгения Максимовна, книга моих рассказов. О вас.
Я закашлялась, потом спросила:
– Как это – обо мне?
– Ну, понимаете, – принялся объяснять Антон. – Пока вы были мертвой… то есть пока вас
– Короче, – мрачно произнесла я, уже понимая, в чем дело.
– Ну, я ночами от нечего делать сочинил десяток рассказиков… Потом послал их в издательство. Евгения Максимовна, я и сам не думал, что из этого что-нибудь получится! – заторопился Белогуров, увидев выражение моего лица. – А они взяли и напечатали… – Голос парня звучал все тише. – Ну хотите, я отдам вам весь гонорар… Хотя там не так уж много…
Я задумалась.
– Женечка, он же хотел как лучше, – тихонько проговорила Мила – знаменитый миротворец.
– Слушай, Антон, – наконец сказал я. – Я вовсе не сержусь. Как ни странно. Только знаешь что? Когда будешь писать вторую часть про эту твою… гидру с пистолетом, пиши ее с кого-нибудь другого, ладно?
– Интересно, с кого же? – слегка обиделся Белогуров. – Вы у нас в городе такая одна…
Антон взял кусок пирога и робко откусил.
– Ну, значит, придумаешь. Ты же журналист, профи. Не мне тебя учить…
Белогуров довольно улыбнулся, продолжая сосредоточенно жевать.
Я подложила Антону еще пирога и слегка толкнула парнишку локтем:
– Жуй давай… вон какой худой… доктор Ватсон.
– Как в старые добрые времена! – растроганно произнесла Мила.
Психотерапевт Иван Кравцов сидел у окна в мягком плюшевом кресле. Из открытой форточки доносился уличный гул; дерзкий весенний ветер трепал занавеску и нагло гулял по комнате, выдувая уютное тепло. Джек (так его величали друзья в честь персонажа книги про доктора Джекила и мистера Хайда) чувствовал легкий озноб, но не предпринимал попыток закрыть окно. Ведь тогда он снова окажется в тишине – изматывающей, ужасающей тишине, от которой так отчаянно бежал.
Джек не видел окружающий мир уже месяц. Целая вечность без цвета, без света, без смысла. Две операции, обследования, бессонные ночи и попытки удержать ускользающую надежду – и все это для того, чтобы услышать окончательный приговор: «На данный момент вернуть зрение не представляется возможным». Сегодня в клинике ему озвучили неутешительные результаты лечения и предоставили адреса реабилитационных центров для инвалидов по зрению. Он вежливо поблагодарил врачей, приехал домой на такси, поднялся в квартиру и, пройдя в гостиную, сел у окна.
Странное оцепенение охватило его. Он перестал ориентироваться во времени, не замечая, как минуты превращались в часы, как день сменился вечером, а вечер – ночью. Стих суетливый шум за окном. В комнате стало совсем холодно.
Джек думал о том, что с детства он стремился к независимости. Ванечка Кравцов был единственным ребенком в семье, однако излишней опеки не терпел абсолютно. Едва научившись говорить, дал понять родителям, что предпочитает полагаться на свой вкус и принимать собственные решения. Родители Вани были мудры, к тому же единственный сын проявлял удивительное для своего возраста здравомыслие. Ни отец, ни мать не противились ранней самостоятельности ребенка. А тот, в свою очередь, ценил оказанное ему доверие и не злоупотреблял им. Даже в выпускном классе, когда родители всерьез озаботились выбором его будущей профессии, он не чувствовал никакого давления с их стороны. Родственники по маминой линии являлись врачами, а дедушка был известнейшим в стране нейрохирургом. И хотя отец отношения к медицине не имел, он явно был не против, чтобы сын развивался в этом направлении.
