Вот приходит, например, в Ясную рабочий с Тульского оружейного завода. Ему очень хочется обратить «Толстова» в марксистскую веру, в которой, конечно, и сам апостол разбирается лишь с очень большим трудом. Поговорив с ним немного, Толстой простился и ушел работать. Рабочий, видимо, вспомнив какой-то новый, особенно убедительный, по его мнению, довод в пользу Маркса, вернулся с дороги и заявил, что ему нужно повидать Толстого еще раз: он сказал не все. Толстой извинился, сказал, что занят, и выслал ему с дочерью несколько своих книг.
Рабочий пришел в бешенство, швырнул книги на пол и с самыми безобразными ругательствами стал их топтать.
Но зато в другой раз приехали к Толстому из Самарской губернии два сектанта.
— Нас зовут молоканами, — говорили они о себе, — но мы не причисляем себя ни к какому толку: не для того вышли мы из православной церкви, чтобы быть записанными в какую-либо другую церковь. Все, что мы можем сказать о себе, это то, что мы стараемся не ссориться с людьми, не обижать их, не пьем вина, не курим. Вот только от богачества отделаться все никак не могу… — после небольшой запинки проговорил старик-сектант и — заплакал.
И сразу выступили слезы и на глазах Толстого.
Прощаясь, старик хотел было поцеловать его руку, но тот не дал и, растроганный, сердечно обнял его.
Этих привело в Ясную сердце. Но приходили туда серячки и с самыми неожиданными делами. Раз на станции, близ Ясной, я встретил одного учителя церковно-приходской школы с юга. Он только что был в Ясной и возвращался оттуда совершенно разочарованный и недовольный. Ему случилось выдрать за уши одного из своих питомцев. Родители зашумели и написали, куда следует, жалобу, что он надорвал ухо. Ему грозила потеря места, и вот он приехал в Ясную за защитой.
— Ну и что же? — спросил я.
Он уныло махнул рукой.
— «Ничего не могу», говорит, «идите к архиерею», говорит… — с недоумением рассказывал учитель. — Я опять рассказываю, с другой стороны захожу, — нет, бегает это, согнувшись, по террасе: «ничего не могу, решительно ничего, — идите к архиерею…»Так и ушел я ни с чем. И, главное, ни помыться с дороги графиня не предложила, ни закусить…
— А вы читали что-нибудь из Толстого? — спросил я.
— Нет, признаться, не приходилось… — отвечал он. — А только слышал, что есть, дескать, граф Толстой, который… ну, за правду стоит и всех защищает… Ну, и поехал… А тут вон какая история…
Точно так же и другие гости были весьма различны: если Н. Н. Страхов, несмотря на все свое несогласие с Толстым, или Генри Джордж сын, были там очень желанными, то были и утомительные гости, как две молоденьких американки-врача, которые в день окончания своих экзаменов отправились из Нью-Йорка одна на Восток, другая на Запад с тем, чтобы в определенный день и час встретиться у Толстого. Старик был поражен.
— Но… неужели же вы ничего более умного придумать не могли? — с удивлением, недовольный, сказал он.
Американки расхохотались.
А то раз получил Толстой длинную телеграмму от какого-то совершенно неизвестного ему господина из Москвы: просил позволения приехать. Толстой был очень занят и ответил, что принять его он не может. Прошло несколько месяцев, и к толстовскому особняку в Москве вдруг подъезжает шикарная тройка, а из саней выходит щегольски одетый господин. Докладывают старику. Он вспоминает, что это как раз тот господин, которому он тогда отказал. Ему стало совестно, и он соглашается принять. Пред ним предстает франт во фраке, расшаркивается и говорит, что все замечательное в мире он уже видел — остался только Толстой.
— А вы кто же? — спрашивает его Толстой.
— Представитель фирмы «Одоль». Моя главная специальность — это реклама. Дело огромное: для одной только России я трачу в год 200 000 рублей на рекламу.
— А что вам нужно от меня?
— Ничего. Весь свет видел, а Толстого не видал. Стыдно…
Толстой сказал, что ему некогда и что он должен работать.
На прощанье гость предложил ему подарок: два флакона Одоля в роскошных футлярах: Толстому и Софье Андреевне.
— Да зачем это? — воспротивился Толстой, — у меня и зубов нет.
Но гость, уезжая, все же оставил свой подарок в передней. А чрез несколько месяцев он снова, как старый знакомый уже, прикатил на своей тройке в Ясную, и Толстой с непривычной для него резкостью вынужден был просить гостя больше его не беспокоить. Тот любезно раскланялся и — уехал. Что трагически прекрасный образ Христа можно полюбить, это понятно, но играть в муравейные братья с господином Одолем на тройке, как мы видим, труднее, это и Толстому не всегда под силу…
Но были посетители и иного сорта, как те квакеры, которые приехали из Америки повидать его. Дома его не было — он гостил под Москвой. Графиня приняла гостей и сказала им, что Толстой скоро возвратится, а пока они могут провести время в Москве с большим интересом и пользой.
— Нет… — ответили американцы. — Мы приехали только побеседовать с Толстым.
И они поехали по данному им адресу.
