Душехранитель полностью

Инпу вывернулся и стал облизывать горько-соленую мокрую шерсть на боках.

— И куда только вы меня отправили на сей раз… Давай же подеремся, Странник! — воззвал он между делом. — Ну надо же, чтобы местным было о чем поведать в сказках своим отпрыскам! Давай потреплем друг другу холки! Давай, как будто ты — светлое добро, а я — темное зло! Ну же! — и черный волк лизнул свой густошерстый «воротник».

Задор Инпу был заразителен. Замечательный мальчишка! Своей неуемной энергией он способен излечить от самой жестокой печали! А Странник был сейчас почти на пике своих сил, какая тут печаль!

— А давай подеремся! — ответила раззадоренная птица, опустилась на пирс и сложила сверкающие крылья.

Прыжок Инпу был сравним с ударом огромной волны. И вновь по грозной морской ряби прокатился черно-серебристый шар двух энергий.

— Будет тебе! — потрепанный Инпу, рыча, вырвался из клыков серебристого Странника. — Сил своих не меряешь!

— Ого! — тут же, еще не оправившись от полученной трепки, сообразил он, узрев облик напуганной красавицы-аборигенки. — Не уходи, заберешь меня отсюда! Странник! Слышишь? Если заплутаю — укушу!

Обратившись в неотразимого юнца, Инпу легко рванул к берегу.

Странник оставил ему коридор и вернулся к подножию пирамиды. Так он уже давно не смеялся. Инпу — это Инпу…

Андрей лениво снял компресс с усталых глаз и протянул руку к брошенной у ванны трубке. Исполнение главной мечты — спокойно «откиснуть» в горячей ванне с солью и пеной — нарушил своим звонком дорогой батюшка. Молодой человек даже нисколько не сомневался, что это он. И это был именно он.

— Подробней, Андрюша! — попросил Константин Геннадьевич.

Андрей вытащил ступню из пены, положил на край ванны.

— Я оставил часть в Крыму — возможно, найдут. Остальные — в Одессе. Подождут до их приезда к Розе Гроссман…

— Андрюша!

Серапионов представил отца — как тот предупредительно постукивает ладонью по столешнице. Ч-черт! Ни отдыха, ни сна! Только успел приехать!

— Пап! Это единственный выход! Ты хочешь, чтобы я скакал за ними еще неизвестно сколько времени? Мне что, больше нечем заняться?

— Второй диск у них, Андрей! Я ведь попросил тебя, как человека! Что за дела?

— Твои предложения?

— Андрей! Я не помогал тебе во всех твоих начинаниях?

— Помогал, па.

— Тогда откуда такие речи? Ты не желаешь помочь?

— Па, я что, не помог? Я месяц как черт знает что носился по всей России за этими уродами. Я достал диск. Кто знал, что так выйдет?

— Ты сразу не мог посмотреть?

— Ну извини: не посмотрел! — в голосе Андрея появились нотки раздражения.

— Я тебя не узнаю. Что там у тебя происходит?

— Неужели тебе это интересно?

Отец смягчился:

— Ладно. Как дела у Оксаны?

Надо же! О внучке вспомнил!

— Понятия не имею. Я у них еще не был, — холодно ответил Андрей.

— У нее ведь день рождения скоро…

— Скоро. В декабре. И что?

— Хочу прилететь. У меня для нее есть подарок.

Андрей чуть не подавился воздухом. Отец, которому все шесть лет существования Оксанки, было на нее наплевать, вдруг активизировался?! Нонсенс! Решил сыграть в любящего деда? Ну-ну!

— Ну, приезжай…

Они поговорили на бытовые темы. И лишь отключив трубку, Андрей понял, насколько искусно отец умудрился перевести разговор на другую тему. Серапионов-старший всю жизнь умел играть на слабостях своего наследника. А таковые были. И немало. И Андрей не мог их избыть, как ни пытался. Константин Геннадьевич предпочел бы видеть в лице своего сына что-то вроде бездушного биоробота, без привязанностей, привычек и собственного мнения.

Андрей обладал уникальной памятью. Но иногда ему хотелось повеситься оттого, что он помнил всё. Это ужасно — помнить всё, как только начал сознательно воспринимать свою личность. Все обиды, проигрыши, унижения. Человеческое существо устроено так, что разум запоминает негатив лучше, чем позитив. Это душа потом купается в расслабляющих воспоминаниях благого. А подсознание помнит всё. И культивирует комплексы. И подкидывает блаженной душе картинки омерзительных падений. Например, когда ты занимаешься восточными единоборствами, а наглый одноклассник не дает тебе прохода. Ты обладаешь силами, способными смять этого урода в один прием, но сенсей учит тебя другому. Ты терпишь. Терпишь, терпишь, пока не прорывается. Ведь не только дети наблюдают за родителями, но и наоборот. Тем более, если ты — единственный сын. И тогда сильный, авторитетный родитель говорит тебе кардинально противоположное словам сенсея. И ты пользуешься моментом, дабы унизить обидчика перед всем классом. Ты берешь под контроль все это тридцатипятиголовое быдло. Потом — всю школу, даже старших. Тебя боятся, тебя уважают. А перед сенсеем ты изображаешь агнца. Потому что он того хочет. Потому что он способен обучить тебя еще более совершенной технике. И ты учишься, учишься, учишься…