Жизнь, сознание и душевное странствие, полное страха и трепета, начинаются с травматического отделения. Связанные с сердцебиением космоса, жаждущие удовлетворения всех своих потребностей в теплом, влажном мире материнской утробы, мы неожиданно для себя оказываемся ввергнутыми в мир холодной планеты, которая, вращаясь вокруг своей оси, падает в пространстве и времени. Нам никогда не удастся ни восстановить, ни полностью пережить снова ощущение
Однако связи никогда не бывают ни совершенно приемлемыми, ни абсолютно надежными, поэтому человек испытывает страх и тоску, ощущая свою разобщенность с другими людьми и свое одиночество в космосе. Даже если у человека и была такая связь, у него очень быстро возникает острое и болезненное ощущение, что он снова оказался в объятиях одиночества. Очень хорошо это ощущение выразил Рильке в своем стихотворении «Одиночество»: «Когда, ненавидя друг друга, двое в койку одну отправляются спать: одиночество льется рекой – не унять…»[63]
В детстве наше одиночество как-то скрашивается присутствием родителей или тех, кто нам их заменяет, а на стадии «первой взрослости» его маскирует воздействие родительских комплексов или их перенос на окружающих людей. Но даже самые прочные отношения могут быть лишь слабым подобием первичной связи с родителями. А потому в среднем возрасте каждый человек должен столкнуться с ограниченностью отношений, с ограниченностью социальных ролей в протекционистском обществе, которое стремится к самосохранению, а также с пределами своих возможностей отрицания и переноса. Нам неизбежно приходится признать, что никто не может нас спасти и защитить от смерти или хотя бы существенно ее отсрочить. Во второй половине жизни нам приходится отказаться от двух великих фантазий: что в отличие от других людей мы бессмертны и что где-то живет «Добрый Волшебник», «мистический Другой», который может избавить нас от экзистенциального одиночества.
Занимаясь аналитической психотерапией, я понял, что прогресс или отсутствие прогресса в терапии или, иначе говоря, становление зрелой личности прямо зависит от того, в какой мере человек может взять на себя ответственность за свой выбор, перестать обвинять окружающих или ожидать от них избавления, а также признать боль, связанную со своим одиночеством, независимо от своего вклада в формирование социальных ролей и укрепление социальных отношений.
Томас Вульф так описывает всепоглощающее и чрезвычайно значимое переживание одиночества:
Теперь мое убеждение в жизни основывается на уверенности в том, что одиночество – это не уникальное явление, которое вызывает интерес у других людей… Это главный и неизбежный факт человеческого существования… Все скрытые сомнения, отчаяние и темные лабиринты своей души одинокий человек обязан знать, ибо у него нет связи ни с одной целостной идеей, которую бы он создал сам… Он не получает ни поддержки, ни одобрения, ни помощи у партии, он не находит прибежища в толпе, он не верит ни в кого, кроме самого себя. И зачастую эта вера его опустошает, вызывает у него дрожь и заставляет его чувствовать себя беспомощным[64].
Взгляд Вульфа более суров, чем взгляды большинства людей, которые время от времени получают утешение и поддержку в общении с окружающими. Но вместе с тем драматическая уединенность послужила Вульфу тем источником, из которого он черпал недюжинные силы для восстановления связи с космосом. Хотя самыми актуальными для него были темы изгнания и одиночества, в течение многих лет творчество связывало его с читателями. Вне всякого сомнения, мы не можем снова вернуться домой, но несомненно и то, что при пересечении человеческих судеб во время скитания само странствие может показаться домом, и в этом доме на какое-то время присутствует Другой. А это уже немало.
Кларк Мустакис пишет:
