Аделка просыпалась трижды — и всё время была ночь со вторника на среду, и все три раза она боялась. Вокруг неё спала тьма. Аделка говорила себе я сплю — и пусть всё спит и видит хорошие сны.
Но спало не всё.
За окном забегал ветер, листья деревьев стали перешёптываться с ним, а потом Аделка услышала дождь, который пришёл, как мокрый гость, и осторожно постучался к ней в окно. Аделка говорила себе: если бы дождь пошёл днём, я увидела бы нитки воды, как они летят с высоты, как они без иголок прошивают воздух и делают в нём дырки.
Она вслушивалась в темноту.
Мокрые листья временами позванивали и напоминали Аделке напуганных воробьёв, когда они учатся летать, пугаются — и не чирикают, а плачут тоненькими голосами.
И уличный фонарь не спал — он спит днём, когда на улице светло. А теперь там темно. Только в углу окна пляшет тень ветки, похожая на большую сову. Сова летит к Аделке — а вдруг она её съест?
Аделка спряталась под пуховое одеяльце и закрыла глаза, чтобы под веками стало ещё темнее. И чтобы набраться храбрости, она начала говорить про себя если я буду лежать тихо, сова меня не найдёт и улетит в сад, где её ждёт ночь, а про меня она забудет, одеяльце меня защитит.
Она всегда спала под пуховым одеяльцем и верила, что в нём прячутся три клубочка тепла: один в ногах, а ещё два — по обе стороны её ночной рубашки. Эти клубочки грели её и всегда приятно пахли.
На дворе каникулы, а холодно.
Дожди идут уже целую неделю.
Но под одеяльцем было тепло. Хорошо, что оно есть у Аделки. И тут Аделка услышала, как в глубине дома бьют часы. И вспомнила, как она их боялась, потому что они всегда всё видели.
Бывало, Аделка натворит что-нибудь и успокаивает себя: никто меня не видел, никто на меня не наябедничает, и ничего мне не будет. И жалела сломанный лист фиалки, такой хрупкий — она только прошла мимо него, а он уже отломился и выпал из цветочного горшка. Но никто ведь меня не видел, лист я спрячу и никому не скажу; может, я его засушу — а потом спрячу в книгу.
И тут начали бить часы.
Аделка вздрогнула, посмотрела на большой циферблат, и ей вдруг показалось, что часы всё знают. Они видели. И как только папа с мамой вернутся, часы всё им расскажут. Их тиканье превратится в шёпот, папа или мама приложат ухо к циферблату и всё узнают. Она спрятала руки с листком фиалки за спину. Ей почудилось, что часы говорят не «тик-так», а «так-так», всё знаем, всё скажем!
Долго она боялась, что мама сделает ей замечание или хотя бы погрозит пальцем. Но ничего такого не случилось.
Часы не наябедничали.
А когда и через две недели мама не заметила, что у фиалки недостаёт одного листка, Аделка снова стала ходить в комнату, где висели часы. Она садилась к окну, закрывала глаза и слушала, как они тикают. Может, они так с мухами разговаривали. Наконец своим тик-таканьем они напомнили Аделке любопытных цыплят, тех самых, которых курица высидела весной из белых яичек. А когда часы звонили, они нравились Аделке ещё больше, это был второй их голос, такой звучный и красивый. Поэтому часы берегли его и говорили этим голосом только один раз в час.
Аделка представляла себе, что она в высокой башне, а над головой у неё не часы бьют, а громко звонят колокола, сообщая всем людям, что наступил полдень, время обеда.
Она побежала в кухню, а там её уже дожидались стол со стулом, на столе — тарелка с ложкой, а в тарелке — суп.
У плиты стояла мама и звала её обедать.
В волосах у мамы была фиолетовая лента. Иногда лента была синяя. Или зелёная.
Поверх платья мама надевала фартук, а под ним спал маленький брат Аделки, которого все ждали: папа, мама, и Аделка тоже. Иногда он спал под фартуком, иногда только под платьем, а иногда не спал, а осторожно шевелился. Папа или Аделка клали руки на мамин живот и прислушивались, как он там готовился выйти на свет. И Аделка ждала его. А иногда мамины руки спали на фартуке, а мама глядела через окно в сад и нежно улыбалась. Аделка сидела рядом, ела суп и чувствовала себя отлично. На дне тарелки она нашла маленькую варёную луковицу, похожую на фарфоровое сердечко, которую никто, кроме Аделки, не ел. Она говорила себе не буду звякать ложкой, чтобы мама не заметила, что у меня тарелка пустая; пусть лучше улыбается, так мне больше нравится.
Всё это Аделка вспоминала в ночь со вторника на среду. Вспоминала про долгие дни и долгие дожди, дорожки в саду, блестящие от дождя, радугу, которая однажды вечером появилась над трубой их дома. Солнце было жёлтое, как тыква. А потом опять полил дождь.
Дождь лил, лил — и вдруг перестал. В ту самую ночь со вторника на среду, когда Аделка просыпалась три раза.
Она давно уже высунулась из-под одеяла и поэтому услышала капли воды. Но теперь они уже не шумели. Они падали поодиночке, с крыши и с деревьев, тихо-тихо, потому что ветер тоже пошёл спать.
Аделка спрашивала себя что это меня разбудило, плач или стон? Или просто дождь?
